Дэниэл Мэйсон – Зимний солдат (страница 23)
В ночь, когда его принесли, он попил бульона, но после этого перестал принимать пищу.
Маргарета несла вахту у его постели, осторожно пытаясь раздвинуть его губы ребром ложки, чтобы влить суп, вытирая ему шею и подбородок, когда суп вытекал изо рта.
– Вы в безопасности, – говорила она. – Что бы ни случилось в том лесу, все прошло.
Но он все равно не глотал, когда она пыталась его кормить, а вытекшая еда только приманивала крыс, которые обнюхивали его шею, но даже при этом он оставался неподвижен. Взгляд его был пустым, веки казались прозрачными, кожа сделалась похожа на гофрированную бумагу и застывала складкой, когда Люциуш сдавливал ее пальцами. У него стало падать давление.
Умирают ли люди от потери рассудка? Люциуш не знал.
Он вернулся к книгам, но ничего не нашел.
В госпитале обнаружился назогастральный зонд из индийского каучука. Им не пользовались с тех пор, как умер последний пациент, которого кормили с его помощью. Они прокипятили зонд, засунули его через ноздрю в горло больного. Три раза в день Второй Новак стоял над солдатом, вливая чуть теплый бульон в воронку, прикрепленную на конце.
Снаружи непогода усиливалась.
Завывал северный ветер, дувший из России, Люциуш не помнил такого холодного ветра. В северном трансепте закручивались вихри, стены трещали под собственным весом. С бука отламывало ветки, разбрасывая их по крыше.
Раненых больше не привозили. Не было новых пациентов, не было нарядов, которые бы эвакуировали раненых в тыл. Все усилия были направлены на то, чтоб согреться. Отправляясь за дровами, солдаты надевали три слоя шинелей и лишь потом выходили на мороз. Влажные дрова дымили в печах. Импровизированные камины горели по углам, но к утру нечистоты в горшках замерзали намертво. Солдаты стали спать вместе, по трое под одеялами, меняясь местами – крайние по очереди перемещались в середину. Когда приходило время еды, повара старались побыстрей провезти пищу через двор, сбивая лед, который успевал образоваться на кастрюлях с супом за короткую перебежку. Люциуш делал заметки карандашом, потому что чернила замерзали в чернильнице.
Кухню переместили в церковь. В воздухе висел запах вареного лука, и солдаты собирались вокруг булькающих чанов с супом.
Иногда из снега появлялся патруль; они приходили в поисках тепла. На лыжах, на самодельных снегоступах, закутанные в одеяла; лица их были замотаны шарфами, и даже глаза закрывали тонкие слои марли. Патрульные рассказывали невероятные истории о зиме. Поезда, похороненные под снежными заносами. Вороны, замерзшие в полете и падающие с неба, как черные ледяные серпы. Теперь нет раненых, говорили они. Холод убивает любого, кто не двигается.
Поскольку новых пациентов не было, Люциуш стал разбирать рисунки, найденные под подкладкой шинели безмолвного солдата, надеясь отыскать какой-то ключ.
Он разлеплял их, один лист за другим. Их было несколько десятков, чернила выцвели от намокания и высушивания, каждый лист оставлял на соседнем призрачный отпечаток. Мастерство поражало; должно быть, солдат прежде был художником. Люциуш подумал даже, что его, возможно, наняли зарисовывать картины войны. Одинокие пастбища, деревенские сценки, наброски городских улиц. Жизнь военного лагеря с калейдоскопом пехоты и кавалерии. Уланы с пером на кивере, пехотинцы в портянках и заостренных касках, с кожаными ранцами за спиной. Священники, причащающие коленопреклоненных солдат. Поезда и станции, толпы приветственно машущих семей, полевые кухни, одинокий всадник, скачущий по дороге.
Рассматривая эти рисунки, можно сложить картину передвижений, думал Люциуш: из маленького городка в большой город, из города в лагерь, из лагеря на равнины, потом в леса, к первозданной природе – вот поваленные стволы, папоротники, рассеянные лучи солнца, дикие кабаны, косули, зарисовки певчих птичек, зайца, зимней лисы.
А потом ему стали попадаться другие рисунки, которые не так легко было объяснить. Глаза, проглядывающие среди папоротников и буковых ветвей. Небеса, усыпанные летательными аппаратами. Одинокое колесо на высоком столбе посреди поля.
Толпа голых детей с карнавальными головами волков и кабанов. Змееподобные драконы, свернувшиеся по краям листа. Лица, которые вырисовываются из искалеченных солдатских тел, существа, схоронившиеся в тени складок мятой шинели.
Иногда Маргарета составляла ему компанию.
– Вам это о чем-нибудь говорит? – спрашивала она.
Люциуш не знал. Однако то, что случилось с солдатом, уже не казалось просто последствием взорвавшегося снаряда. По всей видимости, это было глубже, уходило дальше в прошлое.
– Сны? – спрашивала Маргарета, взяв в руки набросок дерева, на котором, словно фрукты, были развешены тела.
Всплыло воспоминание поездки из Надьбочко: бесконечное поле, гусар, красные гвоздики, расцветающие на лошадиных головах. И глубокая темнота леса, замерзшее повешенное тело поворачивается на веревке.
– Возможно, – сказал Люциуш.
Она положила рисунок и медленно провела пальцем по висящим телам.
– Как вы думаете, ему станет лучше?
И снова он не знал, что сказать. Если это сумасшествие, у них еще меньше шансов его вылечить. Он был на трех лекциях, посвященных помешательству, видел единственного пациента, мужчину с диагнозом
Они вместе рассматривали страницу, где маленькие драконы свернулись рядком между набросанными портретами, безглазые, с волнистыми гривами и загадочными символами на животах. Твари казались удивительно знакомыми, как будто Люциуш уже с ними встречался. В какой-то книге о рыцарях и чудовищах? Он не мог вспомнить.
Через неделю солдат начал стонать.
Это случилось ночью. С широко раскрытыми глазами он раскачивался взад-вперед, а резиновые трубки елозили по одеялу, мокрому от мочи и бульона. Звук был низкий, больше похожий на лихорадочную молитву, чем на мучительный стон; он поднимался и опускался, словно солдат повиновался порыву ветра, который ощущал он один.
Из дальнего конца церкви послышались протесты других больных.
– Ш-ш-ш, – прошептала Маргарета, снова наклоняясь к солдату. Она гладила его по волосам и успокаивающе бормотала, пока он не затих.
Они с Люциушем ушли. Через час все началось снова.
На этот раз они обнаружили, что солдат сидит, вцепившись в собственные волосы. На губах его пузырилась пена, руки и ноги напряглись и казались твердыми, как трубы. Пульс в запястье был таким частым, что Люциуш не мог его посчитать. Глаза запали, веки побелели. Ужасный гул раздавался откуда-то из глотки.
Жмудовский оглядел церковь.
– Дайте ему что-нибудь, а то остальные убьют его еще до утра.
Люциуш перерыл аптечку, нашел таблетки морфия для инъекций, растворил одну и набрал в шприц. Он приблизился к больному, держа руку на поршне, готовый сделать укол.
Гудение сделалось непрерывным, теперь оно было громче. Люциуш взглянул на Маргарету, и та повернулась к санитарам.
– Держите его крепко, – велела она.
Но солдат, казалось, не заметил укола. Через полчаса они вкололи еще дозу морфия. Потом калия бромид. Атропин. Хлоралгидрат. Снова морфий.
Наконец, час спустя, он заснул. Было почти два часа ночи.
В пять Маргарета постучала в комнату Люциуша.
Не хочется так скоро будить вас, сказала она, но у солдата опять началось.
Снег кружился вокруг них, когда они быстро пересекали двор. Солдат лежал на спине, вжав подбородок в грудь. Он выглядел так, словно его связали, и приподнял голову, стараясь разглядеть своих мучителей. Тело было таким же напряженным, как накануне, вдохи-выдохи – резкими и внезапными, вены так сильно выступали на лице и шее, что, вопреки своим медицинским познаниям, Люциуш боялся, что они лопнут. Ноздря темнела запекшейся кровью, на щеке засохли следы крови и соплей.
– Он проснулся в четыре, – сказала Маргарета. – Выдрал зонд. Она пощупала его пульс. – И пульс, опять…
Солдат таращился мимо них на невидимых демонов.
И снова Люциуш принялся шарить в аптечке. Солдату явно стало хуже, глаза более безумные, чем вечером. Возможно, морфий вызывает у него бред? Но что же делать? Военные руководства рекомендовали давать транквилизаторы, чтобы взбудораженный пациент уснул. Еще хлорал? Еще бром? Эфир? Но все это казалось каким-то ветеринарным подходом, это не был обычный солдат, который бредит от боли. Но тогда что? Растереть ему грудь камфорным маслом? Дать ему еще бульона? Кроме морфия, брома, атропина и хлорала, у них имелось только еще одно лекарство от нервного возбуждения – веронал, который они не использовали много месяцев. Люциуш посмотрел на флакон – половина таблеток в нем превратилась в пыль. От припадков, но обладает и седативными свойствами, в Вене был в моде у знакомых его матери, хотя сама она, конечно, его не принимала – у нее просто не было нервов, которые нуждались бы в лечении. Люциушу в голову не приходило давать веронал солдатам, незачем было, тем более что бром медицинская служба поставляла в промышленных количествах. Он вытряхнул таблетку, потом еще одну и подошел к солдату.