Дэниел Киз – Прикосновение (страница 18)

Той ночью он лежал в постели, не смыкая глаз, и вспоминал, как однажды в детстве они подрались со Стефаном. Кротким Стефаном, который всего боялся после того, как его родители погибли в автомобильной катастрофе. Его двоюродным братом и другом. Барни тогда думал, что ему больше никто не нужен, даже родной брат. Стефан стал для Барни самым близким другом – таких у него больше никогда не было. Но как-то раз отец Барни высмеял его «девчачье увлечение скульптурой», язвительно заметив, что Стефан-де предпочитает заниматься настоящими мужскими делами и это куда лучше, чем все дни напролет месить глину. А через несколько дней Барни затеял со Стефаном ссору из-за какого-то пустяка, и они подрались. Сколько же им тогда было? Лет двенадцать? Тринадцать?

Ему стало трудно дышать, когда он снова увидел все это сейчас, в темноте. Они пихались, обзывались, все больше распаляясь и совсем теряя голову. Вокруг собрались соседские мальчишки – они кричали: «Врежь ему! Врежь!..» – а Барни со Стефаном все пихали и обзывали друг дружку… и тут Барни неожиданно наскочил на Стефана, со всего маху хватил его кулаком и сбил с ног, высвободив из себя все силы, – это было сродни взрыву, который опустошил его. Стефан упал и ударился головой о бордюрный камень, и кровь, хлынувшая из его раны, залила тротуар. Барни еще никогда не видел, чтобы кто-нибудь падал вот так – замертво. Он стоял и шатался, испугавшись, а вдруг и впрямь убил двоюродного брата, и в нем боролись противоречивые чувства: ему хотелось помочь и в то же время сбежать, – мышцы его вдруг напряглись, и он вздрогнул, как будто сзади его кто-то схватил.

Почему он тогда посмотрел на небо? Кого думал там увидеть?

Сейчас, в тусклом свете, едва пробивавшемся сквозь шторы, он смотрел на свои руки и чувствовал то же напряжение и ту же подступающую дрожь и судороги в мышцах. В тот день с ним что-то случилось. С тех пор он уже не мог бить в полную силу. Что-то неизменно удерживало его. После этого ему приходилось драться с другими мальчишками, и всякий раз, когда он нацеливался ударить, сзади или изнутри что-то сдерживало его и ослабляло удар. И его уже стали побивать те, над кем он прежде одерживал верх. Сколько бы он ни злился, доводя себя до белого каления, сколько бы ни старался выплеснуть наружу всю свою ярость, ему нипочем не удавалось разойтись в полную силу – освободиться от нее целиком. В последнюю минуту он всегда пасовал и, пасуя, боялся все потерять. Он ощущал какой-то животный страх перед своей собственной силой, и необузданный нрав – в точности как у его отца – сдерживал его и в прочих делах, за какие бы он ни брался. В занятии скульптурой, полных переживаний отношениях с другими людьми и, наверное, даже в сексе.

Сейчас, хотя Стефан и занял его место в отчем доме, сроднившись с его родителями, Барни не питал к нему ненависти за это. Стефан вырос и стал добропорядочным человеком, но он так и не женился, и не покинул гнездо Шутареков. Барни точно знал – Стефан даже ни разу не ночевал где-то еще. Такое впечатление, что, когда он обрел новых родителей взамен собственных, ему было страшно их бросить.

Стефан ходил в Хамтрамкский муниципальный колледж, потом учился в университете в Детройте, а когда получил диплом учителя, поступил на работу в неполную среднюю школу здесь же, в Хамтрамке. У него не было ни любимой девчонки, ни просто подружки, и все эти годы, с тех пор как Барни сменил имя, повздорил с отцом и стал жить своей жизнью, он непрестанно задумывался: что же за страх мог удерживать тридцатилетнего малого в положении истинно детской зависимости от новообретенных родителей – неужели тот самый страх, что пробудился в нем после той драки? Быть может, в тот день, когда Барни огрел Стефана кулаком, он убил что-то внутри него, оставив лишь живую физическую оболочку? О господи, хоть бы это было не так!

Барни закрыл глаза и постарался выбросить из головы неотвязную картину: мать с отцом сидят в своей квартире, а рядом с ними – Стефан. Глупо зацикливаться на этом. Он сам тому причиной – благодаря своему нраву и упрямству. Отныне Стефан их единственно желанный сын. Так зачем думать о них? Господи, до чего же больно было ему видеть, как Стефан утешает его мать, как он встает между ним и отцом, когда старик разошелся не на шутку, – словно он, Барни, был чужаком.

Сейчас ему очень хотелось расплакаться. Он чувствовал, как изнутри на него что-то давит, силясь высвободиться. Он, конечно же, расплакался бы, если бы мог, потому что слезы переполняли его, и избавился бы от них, потому что они так и просились наружу. Слезы очистили бы его – и ему сразу полегчало бы. Но дать им волю он не мог! Его всегда что-то одергивало. «Сам виноват», – проговорил он, обращаясь сперва к стенам, а затем к потолку и наконец к подушке. Но ни утешения, ни помощи ждать было неоткуда, и Барни уставился в темноту, понимая, что отныне ни он никого не назовет отцом, ни его самого так уже никто не назовет, а сам он уже никого не назовет сыном, так же как и его самого так уже никто не назовет.

Нескончаемые разъезды по местам, где он успел побывать за три недели после аварии и перед дезактивацией, казались одним сплошным кошмаром: приходилось снова и снова переживать одни и те же события, встречаться с одними и теми же людьми, повторять одни и те же слова, проходить одними и теми же путями.

Радиоактивность обнаружилась на автозаправках, где Барни останавливался, заправлялся и пользовался туалетом, в ресторане «У Алекса», где они обедали вечером, когда Карен вытащила его в город на балет в «Масоник-темпл» (незначительное количество радиоактивной пыли было выявлено в центральном проходе, бельэтаже, третьем ряду от перил, а также на зрительском кресле, и Макнайту пришлось срезать четырехдюймовый образчик его кожаной обивки).

Радиационному контролю приходилось что-то уничтожать, а что-то изымать, оставляя взамен пострадавшим владельцам бланки заявлений о выплате страхового возмещения, которые им надлежало направить в главную контору в Толидо, штат Огайо. Попутно Гэрсон объяснял людям, что после того, как все будет закончено, заявления пострадавших будут рассмотрены, их сличат с отчетами, которые он отошлет вдогонку, и потом компьютер рассчитает суммы причитающихся выплат. Все расходы предстояло оплатить «Нэшнл-Моторс» (разумеется, за счет страхового покрытия), при том, что полная дезактивация исчислялась суммой около миллиона долларов. Заметив на лице Барни удивление, Гэрсон пояснил, что Бендикс с Макнайтом а также люди, приступившие к работе с Карен, высокооплачиваемые технические специалисты и что в настоящее время другие команды проводят в Элджине вторичную очистку. Он подсчитал – на то, чтобы выявить каждого, с кем Прагер вступал в первичный и вторичный контакты, и на то, чтобы установить контакты каждого, кто заходил в кабинет Прагера, уйдет больше месяца.

К середине четвертого дня разъездов по местам, где он мог наследить, Барни вконец обессилел и ездить больше не мог. Ожоги выступили у него уже на груди и правом боку. Врач в больнице дал ему целебные мази и болеутоляющие таблетки и отправил его домой – в постель, заверив, что через пару недель эти первичные симптомы пройдут.

Гэрсон положил ему на постель магнитофон, велев наговаривать полезную информацию на пленку.

– На случай свободных ассоциаций. Вдруг еще вспомните какие-нибудь места, где обедали, или людей, с которыми встречались до и после. Так мы сможем проверить все, что в свое время пропустили.

– Вы хотите сказать – все, что вы пропустили, так и фонит?

Гэрсон пожал плечами.

– Если будете все время держать это в голове, точно рехнетесь. Смотрите на это дело так. Если радиоактивность где и осталась, то совсем в небольшом количестве, к тому же маловероятно, чтобы в тех же общественных местах обнаружились смертельные или даже опасные дозы. Мы обследовали каждый дюйм в домах и местах, где вы бывали. Ну а если вы уже ничего не можете поделать, лучше воспринимать все по-философски.

Врачи, предупреждавшие Барни о том, что у него могут вскоре образоваться катаракты, заверили его, что удалить их можно будет без труда. Так что ни о какой безвозвратной потере зрения речь не идет. И все же Барни часто подходил к окну и разглядывал деревья, корни, облака и здоровенный фигурный камень, приглянувшийся ему в прошлом году на озере, – он притащил его домой и установил сбоку от подъездной дорожки; он запоминал линии и формы, обратив внимание на изогнутый вяз, – его ствол раздвоился четкой буквой «V», образовав причудливый выступ-отросток, который зажил сам по себе. С вяза упал листок, и, провожая его взглядом, Барни почувствовал, что хочет есть. У него не было времени запомнить все формы, пространства и движения, и он проклинал себя за то, что потратил столько лет на модели Нэта Уинтерса, развивая чужие идеи, тогда как у него самого осталось столько незаконченных работ и не воплощенных в жизнь идей, – все, что он хотел и должен был довести до ума, прежде чем его время истечет.

Что ж, подумал он, у тебя есть немного времени, пока ты еще что-то видишь, пока перед тобой все разом не померкло. Он представил себе, как у него будут развиваться катаракты. Сначала предметы станут расплываться, потом вокруг огней начнут образовываться радужные круги, дальше огни будут мало-помалу тускнеть, и так пока цвета не размажутся и не станут дымчатыми. Пройдет не один месяц, но так оно и будет.