Дэниел Хэндлер – Небывалые неприятности (страница 60)

Бодлеровские сироты слышали визгливый смех своего недруга, пока он захлопывал дверь и шлепал своими спортивными туфлями по коридору, и у каждого возникло екающее ощущение в животе, где все еще переваривались уэвос ранчерос, которыми накануне вечером накормил их Гектор.

Прижавшись друг к другу в тускло освещенной камере, бодлеровские сироты слушали, как затихает вдали, отражаясь от стен городской тюрьмы, смех Графа Олафа, и размышляли – не превратились ли уже цветочки в их жизни в ягодки.

Глава десятая

Отказаться занимать свои мысли какой-то идеей, равно как отказаться занимать сказками свою малолетнюю племянницу или занимать беседой стаю гиен – крайне опасно. Если отказаться занимать сказками маленькую племянницу, малютка может соскучиться и в поисках занятий куда-нибудь забрести и свалиться в колодец. Если отказаться занимать беседой стаю гиен, они тоже могут соскучиться и в поисках занятий сожрать вас. Но чтобы отказаться занимать свои мысли чужой идеей (а если выразиться менее вычурно, то просто отказаться обдумать ее), вам потребуется куда больше храбрости, чем для встречи с кровожадными животными или с огорченными родителями, обнаружившими свое дитя на дне колодца. Ведь совершенно неизвестно, куда могут завести ничем не занятые мысли, особенно если они родились в мозгу безжалостного негодяя.

– Мне наплевать, что говорит этот кошмарный тип, – сказала своим младшим Вайолет, когда шлепанье пластиковых башмаков Детектива Дюпена затихло вдали. – Мы и не подумаем выбирать, кто из нас спасется, а кто сгорит на костре. Я наотрез отказываюсь занимать свои мысли таким предложением.

– Но что же нам делать? – спросил Клаус. – Попытаться сообщить мистеру По?

– Мистер По нам не поможет, – ответила Вайолет. – Он сочтет, что мы губим репутацию его банка. Нет, мы должны бежать.

– Фрульк! – заметила Солнышко.

– Я знаю, мы в тюремной камере, – продолжала Вайолет, – но наверняка должен же найтись какой-то способ убежать отсюда.

– Вайолет достала из кармана ленту и завязала волосы. Пальцы ее при этом слегка дрожали. Старшая из Бодлеров говорила уверенным тоном, но в душе у нее вовсе не было уверенности. Камеры строятся с таким расчетом, чтобы человек не мог выбраться из нее сам, и Вайолет вовсе не была уверена, что ей удастся изобрести что-то такое, с помощью чего Бодлеры оказались бы на свободе. Но едва Вайолет убрала волосы наверх, ее изобретательский мозг заработал в полную силу, и Вайолет начала оглядывать камеру в поисках пути к спасению. Сперва она осмотрела дверь, обследуя дюйм за дюймом.

– А ты не могла бы опять изобрести отмычку? – с надеждой спросил Клаус. – Ты сделала превосходную отмычку, когда мы жили у Дяди Монти.

– На этот раз не выйдет, – отозвалась Вайолет. – Дверь отпирается снаружи, отмычка тут не поможет. – Она прикрыла глаза, напряженно думая, а затем уставилась на маленькое окошко с решеткой. Младшие проследили за ее взглядом, то есть «тоже посмотрели на окошко, пытаясь придумать что-нибудь полезное».

– Бойклио? – вопросительно проговорила Солнышко, что означало «А ты могла бы еще раз сделать паяльные лампы и расплавить прутья? Ты сделала превосходные паяльники, когда мы жили у Скволоров».

– На этот раз они ни к чему, – ответила Вайолет. – Даже если я встану на скамью, а Клаус встанет мне на плечи, а ты – на плечи Клаусу, мы, может, и достанем до окна. Но даже если расплавить прутья, окошко все равно такое маленькое, что в него не пролезет даже Солнышко.

– Но Солнышко могла бы крикнуть в окошко, – предположил Клаус, – и привлечь чье-нибудь внимание, и тот бы пришел и спас нас.

– По законам психологии толпы все жители Г. П. В. считают нас преступниками, – напомнила Вайолет. – Никто не станет помогать обвиненной в убийстве и ее сообщникам. – Вайолет снова закрыла глаза и сосредоточилась. Потом вдруг встала на колени и принялась тщательно осматривать деревянную скамейку. – Дьявол!

Клаус дернулся:

– Олаф?!

– Я не его имела в виду, – успокоила брата Вайолет, – просто у меня нечаянно вырвалось. Я надеялась, что скамейка сделана из досок, скрепленных шурупами или гвоздями. Шурупы и гвозди очень полезны, когда что-то изобретаешь. Но эта скамья – сплошная, она вырезана из цельного куска, и это неудобно. – Вайолет со вздохом уселась на сплошную, из цельного куска дерева скамью. – Не знаю, как и быть, – призналась она.

Клаус и Солнышко со страхом посмотрели друг на друга.

– Ты наверняка что-нибудь придумаешь, – сказал Клаус.

– А может быть, ты что-нибудь придумаешь? – Вайолет поглядела на брата. – Вдруг нам пригодится что-нибудь из того, что ты читал.

Наступила очередь Клауса прикрыть глаза и сосредоточиться.

– Если наклонить скамью, – проговорил он после недолгого молчания, – получится трап. Древние египтяне использовали трапы, когда строили пирамиды.

– Но мы не собираемся строить пирамиды! – с раздражением воскликнула Вайолет. – Мы хотим убежать из тюрьмы!

– Но я же пытаюсь помочь! – выкрикнул Клаус. – Если бы не ты со своей дурацкой лентой, нас бы не арестовали!

– Если бы не твои дурацкие очки, – огрызнулась Вайолет, – мы бы не оказались в тюрьме!

– Стоп! – крикнула Солнышко.

Вайолет с Клаусом еще с минуту сердито сверкали друг на друга глазами, но потом вздохнули, и Вайолет подвинулась на скамье, освобождая место для младших.

– Садитесь, – хмуро сказала она. – Извини, Клаус, что накричала на тебя. Ты, конечно, не виноват, что мы оказались здесь.

– Ты тоже не виновата, – отозвался Клаус. – Я просто расстроен. Всего несколько часов назад мы воображали, что скоро найдем Квегмайров и освободим Жака.

– Но мы опоздали и не спасли его. – Вайолет вздрогнула. – Не знаю, кто он был и почему у него татуировка, но знаю одно: он не был Графом Олафом.

– Может, он работал у Графа Олафа? – предположил Клаус. – Он сказал, что татуировка у него из-за профессии. Как ты думаешь, не мог он быть участником олафовской театральной труппы?

– Вряд ли, – ответила Вайолет. – Ведь больше ни у кого из сообщников Олафа нет такой татуировки. Будь он жив, он открыл бы нам эту тайну.

– Перег, – проговорила Солнышко, что значило «А будь тут Квегмайры, они открыли бы нам другую тайну – что такое Г. П. В.».

– Словом, мы нуждаемся в деус экс махина, – заключил Клаус.

– Кто это? – спросила Вайолет.

– Не кто, а что. «Deus ex machina» – латинское выражение и значит «бог из машины», то есть неожиданное появление чего-то очень нужного, когда уже совсем отчаялся. Нам необходимо вырвать тройняшек из рук злодея и разгадать окружающую нас зловещую тайну. Но мы заперты в самой грязной камере городской тюрьмы, и завтра днем нас должны сжечь на костре. Сейчас самое время, чтобы неожиданно появилось что-то очень нужное.

В тот же момент раздался стук в дверь и звук отпираемого замка. Тяжелая дверь со скрипом отворилась, и на пороге Камеры люкс показалась капитан Люсиана. Она злобно скалилась из-под забрала и протягивала одной рукой каравай хлеба, а другой – кувшин с водой.

– Сама бы я вам этого ни за что не дала, – сказала она, – но, согласно правилу номер сто сорок один, всем заключенным полагается хлеб и вода, поэтому получайте. – Начальник полиции сунула Вайолет хлеб и кувшин, захлопнула дверь и опять заперла ее. Вайолет поглядела на хлеб, неаппетитный и похожий на губку, а потом на кувшин с изображением семи ворон, летящих кружком.

– По крайней мере, хоть какое-то питание, – проговорила она. – Чтобы мозг работал, необходима пища и вода.

Она протянула кувшин Солнышку, а хлеб Клаусу, и тот долго-долго смотрел на хлеб. Затем он обернулся к сестрам, и они увидели в его глазах слезы.

– Я только что вспомнил, – сказал он тихо и печально. – Сегодня мой день рождения. Мне сегодня исполняется тринадцать.

Вайолет положила брату руку на плечо.

– Ох, Клаус, – сказала она. – И правда твой день рождения. Мы совсем про это забыли.

– Я и сам забыл, только сейчас вспомнил. Почему-то хлеб напомнил мне о моем двенадцатилетии, родители тогда испекли хлебный пудинг.

Вайолет поставила кувшин на пол и села рядом с Клаусом.

– Помню. – Она улыбнулась. – Это был худший десерт, какой мы ели.

– Вом, – согласилась Солнышко.

– Они пробовали новый рецепт, – продолжал Клаус. – Им хотелось приготовить что-то особенное, но пудинг получился горелый, кислый и сырой, и они пообещали, что на следующий год, когда мне стукнет тринадцать, я получу вкуснейший десерт на свете. – Клаус взглянул на сестру и снял очки, чтобы вытереть слезы. – Я не хочу показаться избалованным, – сказал он, – но все-таки я надеялся, что получу что-то повкуснее, чем хлеб и вода в Камере люкс в тюрьме Города Почитателей Ворон.

– Чифт, – произнесла Солнышко и легонько куснула Клаусу руку.

Вайолет обняла его и почувствовала, что глаза у нее тоже мокрые.

– Солнышко права. Избалованным тебя не назовешь.

Бодлеры посидели так немножко и тихонько поплакали, занятые мыслями о том, в какой ужас превратилась их жизнь за совсем короткое время. Казалось бы, прошлый день рождения был не так уж давно, и тем не менее воспоминание о противном хлебном пудинге превратилось в нечто смутное и расплывчатое, как город Г. П. В., когда он впервые предстал перед ними на горизонте. Странно было ощущать что-то таким близким и в то же время таким далеким. Они сидели и оплакивали маму и отца и все то хорошее, что ушло из их жизни после того ужасного дня на пляже.