Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 90)

В комнате пахло горячим вином с пряностями.

Семай закрыл за ней дверь и сразу принялся затворять ставни.

– Не ожидал тебя здесь увидеть, – сказал он.

– Мне уйти?

У поэта было множество вариантов ответа, он мог самым изящным образом согласиться с ее предложением, а мог и грубо сказать «нет». Но он лишь обернулся, посмотрел на нее с еле заметной улыбкой и снова занялся ставнями.

Идаан села на низкую кушетку и постаралась взять себя в руки. Она сама не понимала, почему сюда пришла, но это было очень похоже на то, что побуждало ее усаживаться в небесных дверях и болтать ногами над бездной. А еще она знала, что это ее выбор, что она этого хочет.

– Завтра Даая Ваунеги встречается с хаем. Будет просить согласия на наш брак с Адрой.

Семай остановился, вздохнул и повернулся к Идаан. В его глазах она увидела тоску, но не печаль. Подумалось, что поэт похож на старика, которого забавляет этот мир и роль, отведенная судьбой. Во взгляде поэта отражались сила и смирение.

– Я понимаю, – сказал он.

– Правда?

– Нет.

– Он из хорошего Дома. Родословная…

– И он богат и после смерти отца наверняка станет распорядителем Дома. К тому же он неплохой человек, по-своему. Тут дело не в том, что я не могу понять, почему он решил взять тебя в жены или почему ты решила выйти за него. Но, учитывая сложившиеся обстоятельства, возникают вопросы.

– Я его люблю, – сказала Идаан. – Мы уже давно это планировали… Мы близки уже два года.

Семай присел возле жаровни и посмотрел на Идаан терпеливо, как на еще не сложившуюся у него в голове картинку-головоломку. Угли в жаровне уже выгорели до мягкого белого пепла.

– И ты пришла удостовериться, что я никогда и никому не расскажу о случившемся в ту ночь. Пришла сказать, что это никогда не повторится.

Головокружение вернулось, ее ноги снова висели над бездной.

– Нет, – сказала Идаан.

– Ты пришла, чтобы провести ночь со мной?

– Да, если ты примешь меня.

Поэт посмотрел на свои руки и сцепил пальцы. Запел сверчок, потом другой. Воздух словно стал разреженным.

– Идаан-кя, я думаю, для нас будет лучше, если…

– Тогда дай мне кушетку с одеялом. Позволь переночевать у тебя как друг. Мы ведь можем остаться друзьями? Только не вынуждай возвращаться к себе. Я не хочу видеть людей и не вынесу, если останусь одна. А здесь… здесь мне хорошо.

Идаан изобразила мольбу.

Семай встал. Ей показалось – нет, она была уверена, что сейчас он откажет. Где-то в душе даже надеялась на это.

Стоит только наклониться вперед – а это так же просто, как встать со стула, – и в ушах засвистит ветер…

Но Семай принял позу, означавшую, что он согласен.

Идаан сглотнула, и дышать стало легче.

– Я сейчас вернусь. Ставни… Мы ведь не хотим, чтобы случайный прохожий увидел тебя в моем доме.

– Спасибо, Семай-кя.

Поэт наклонился к ней и поцеловал в губы. Поцелуй не был страстным, но не был и целомудренным. Семай снова вздохнул и ушел в глубину жилища.

Идаан сидела неподвижно и слушала глухое постукивание деревянных ставен. Посмотрела на свои дрожащие руки как на нечто не принадлежащее ей. Как на струи водопада или на очень редкую птицу.

Андат чуть шевельнулся и перевел взгляд с игральной доски на Идаан.

Она, сама не зная зачем, изогнула брови, дозволяя этому существу заговорить с ней.

Его голос напоминал рокот далекого камнепада.

– Передо мной прошли целые поколения, девочка. Я видел, как юноши взрослеют и умирают от старости. Не знаю, что ты задумала, но знаю одно: это закончится хаосом. Для тебя и для него.

И Размягченный Камень умолк. Он сидел неподвижно, как лишенная всякой жизни статуя, без сердца и потребности дышать.

Идаан, сверкая глазами, смотрела на бесстрастное лицо андата, а потом приняла позу вызова.

– Это угроза?

Андат лишь коротко качнул головой – направо и налево – и снова замер. Словно не двигался еще с тех времен, когда мир был совсем молод.

А когда он заговорил, Идаан чуть не вздрогнула от его голоса.

И это было одно-единственное слово:

– Благословение.

– Как он выглядел? – спросил Маати.

Пиюн Си нахмурился и посмотрел в окно. Он чувствовал, что сделал что-то не то, хотя не мог понять, что именно, и это отбивало охоту продолжать разговор с поэтом.

Маати потягивал чай из белой каменной пиалы и ждал, что скажет Пиюн.

– Обычный посыльный, – наконец сказал тот. – Одежда приличная. На полголовы выше вас. На вид симпатичный, лицо удлиненное, как у северянина.

– Да уж, такое описание точно мне поможет, – проворчал Маати, не сумев совладать с раздражением.

Пиюн принял формальную позу извинения, которая скорее говорила о том, что он не чувствует за собой никакой вины.

– У него было два глаза, две ноги и один нос, Маати-тя. Я-то думал, вы с ним знакомы. Разве вам не лучше знать, как он выглядит?

– Если это он.

– Мне показалось, что он не обрадовался, узнав, что вы о нем расспрашиваете. Как услышал о вас, сразу придумал оправдание и сбежал. И мне никто не говорил, что при нем не следует называть ваше имя.

– А кто-то просил ему обо мне рассказывать?

– Нет, но…

Маати только рукой махнул и продолжил:

– Дом Сиянти? Вы уверены?

– Конечно уверен.

– И как мне найти, где они разместились?

– У Дома Сиянти в Мати нет своего квартала, они ведь не торгуют с северными городами. А этот ваш посыльный мог остановиться на каком-нибудь постоялом дворе. Ну и местные торговые Дома, бывает, сдают посыльным комнаты.

– Выходит, кроме того, что он в городе, вы не можете ничего сообщить, – сказал Маати.

На этот раз поза извинения первого помощника Господина вестей выглядела более искренней.

Маати от досады скрипнул зубами, но заставил себя принять позу благодарности и на этом закончил беседу.

Пиюн Си вышел из комнаты и тихо закрыл за собой дверь.

Итак, Ота в городе. Вернулся в Мати под тем же именем, что использовал в Сарайкете. А это означает…

Маати надавил подушечками пальцев на глаза.