Дэниел Абрахам – Тень среди лета. Предательство среди зимы (страница 92)

Он был очень молод, но Маати показалось, что он видит знакомые черты, которые раньше не замечал. Умный, уверенный в себе… Маати вдруг почувствовал какую-то иррациональную зависть к этому юноше, а потом заметил у себя на руках кровь. Опустил глаза и обнаружил, что по мантии расползается темное пятно. Так много крови…

– Вы можете идти? – спросил Семай, и по тону Маати понял, что поэт задает этот вопрос не в первый раз.

Он кивнул:

– Да, только помогите встать.

Молодой поэт подхватил его под руку, андат – под другую. Маати осторожно поставили на ноги. Тепло в животе превратилось в очаг острой боли. Он постарался ее не замечать. Сделал два шага, потом еще один. Мир начал сужаться, и Маати обнаружил, что снова лежит на земле, а над ним склонился молодой поэт.

– Я пойду за помощью, – сказал Семай. – А вы не двигайтесь. Даже не пытайтесь. И не вздумайте умереть в мое отсутствие.

Маати хотел сделать жест согласия, но Семай уже быстро шел по улице, колотил в каждую дверь и кричал во все горло, призывая на помощь. Тогда Маати, повернув голову, посмотрел на наемного убийцу, который все еще дергался, пытаясь освободиться, и позволил себе улыбнуться.

Промелькнула какая-то смутная мысль. Маати встряхнулся, но так и не смог ее уловить. Понял только, что мысль очень важная, она как-то связана с Отой и с тем, как воображение рисовало их возможную встречу.

Неподвижный словно статуя андат сидел рядом и отстраненно наблюдал за распростертым на каменных плитах поэтом.

Маати даже не думал, что собирается с ним заговорить, пока не услышал свой собственный голос:

– Это не Ота.

Андат чуть повернулся, посмотрел на угодившего в каменную ловушку пленника, потом снова на поэта.

– Да, – сказал он. – Слишком старый.

– Да нет же, – с усилием выговорил Маати. – Я не о том. Ота бы так не поступил. Со мной – нет. Сначала бы поговорил. Это не он подослал.

Андат нахмурился и покачал массивной головой:

– Не понимаю.

– Если я умру, – слабеющим голосом сказал Маати, – передай Семаю: это сделал не Ота-кво. Кто-то другой.

5

Зал торжественных приемов походил на храм или театр: вместо сцены или амвона – помост, наклонный пол и ряды подушек и низких табуретов. Первые ряды занимали представители знатных семей Мати, за ними сидели послы торговых Домов и уважаемые горожане, а дальше стояли десятки слуг и рабов.

В воздухе густо пахло благовониями и человеческими телами.

Идаан окинула толпу взглядом, хотя и знала, что должна сидеть на коленях с опущенными глазами. На помосте рядом с ней, тоже на коленях, но с поднятой головой, сидел Адра, в темно-красных с золотым шитьем одеждах, волосы были убраны назад и, по обычаю Империи, переплетены лентами из золота и железа.

Он был красив как никогда. Ее возлюбленный. Ее муж. Идаан смотрела на него как на тонкой работы чеканку или искусно выполненный рисунок. Как на некое подобие Адры.

На скамье рядом с Адрой сидел его отец в одеяниях, вышитых драгоценными камнями.

Даая Ваунеги излучал гордость, но по тому, как он держался, Идаан видела, что ему тревожно. Для всех собравшихся в этом зале Даая был главой знатного семейства, который женит сына на дочери хая, а это оправдывает любое волнение. И только Идаан, глядя на него, видела человека, предавшего Мати. Этот негодяй сидел перед человеком, чьих сыновей он замыслил умертвить, и делал вид, будто его ручной убийца не пойман и не сидит под стражей в клетке, а тот, с кем он должен был расправиться, цел и невредим.

Идаан было противно смотреть на Дааю, изо всех сил скрывающего страх, и она с трудом подавила злорадную усмешку.

Заговорил отец. Голос у него был хриплым и как будто булькающим, а руки тряслись так сильно, что он не стал принимать формальные позы.

– Я получил петицию от Дома Ваунеги. Они предлагают, чтобы сын их плоти Адра и дочь моей крови Идаан соединились в брачном союзе.

Старый хай подождал, пока специально нанятые шептальники не повторят его слова. Их голоса прошелестели по залу легким ветерком. Пока это продолжалось, Идаан сидела с закрытыми глазами и размежила веки, лишь снова услышав голос отца.

– Это предложение меня обрадовало, и теперь я сообщаю о нем городу. Если существует причина, по которой петиция должна быть отвергнута, я желаю услышать о ней здесь и сейчас.

Шептальники и эти слова разнесли по залу.

Кто-то совсем рядом с помостом кашлянул, как будто приготовился заговорить. Идаан подняла глаза и увидела сидящих на подушках в первом ряду Семая и его андата. Оба любезно улыбались, и Семай, пристально глядя на Идаан, сложил ладони в жест предложения. Но это был не тот жест, который он мог бы использовать, предлагая ей чашу вина или желая узнать, не хочет ли она, чтобы он в холодный вечер укрыл ее ноги пледом.

Сейчас молодой поэт вложил в этот жест более глубокий смысл. Он как бы спрашивал: хочешь, чтобы я все это прекратил? Но Идаан не могла ему ответить. Никто не смотрел на Семая, зато с дочери хая не сводила глаз половина зала. И она, как и подобает достойной девушке, потупила взгляд, но успела заметить, что поэт сразу опустил руки.

– Очень хорошо, – сказал отец. – Адра Ваунеги, подойди ко мне.

Идаан не подняла глаз, когда Адра вставал, медленным отрепетированным шагом подходил к трону хая, снова опускался на колени и, склонив голову, изображал руками жест благодарности и подчинения.

Старый хай, хоть кожа у него была мертвенно-серая, а щеки запали, держался прямо, и слабость никак не отразилась на плавности его движений.

Он положил руку на голову Адры.

– Высочайший, я стою перед тобой как младший перед старшим. – Адра произносил ритуальные фразы громко и четко, и, хотя он стоял спиной к залу, шептальникам можно было их и не повторять. – Я стою перед тобой и прошу о соизволении взять Идаан, дитя твоей крови, в жены. Если тебе неугоден этот брак, прошу, скажи об этом и прими мои извинения.

– Угоден, – ответил отец Идаан.

– И ты даешь свое согласие, высочайший?

Идаан ждала отцовских слов согласия и завершения ритуала, но хай все не отвечал. Молчание затянулось, это было ужасно. У Идаан чаще заколотилось сердце, страх проникал в самую душу.

Что-то произошло. Ошай сломался и обо всем рассказал. Идаан подняла глаза, ожидая увидеть приближающихся к помосту стражников. Но вместо этого увидела, что отец наклонился к Адре – так близко, что они едва не соприкасались лбами. По впалым щекам хая катились слезы. Сдержанность, достоинство – все исчезло. Сам хай исчез. Остался только смертельно больной старик в излишне ярких для его состояния одеждах.

– Ты сделаешь ее счастливой? – спросил он и добавил: – Пусть хоть одно мое дитя будет счастливо.

Адра беззвучно открыл и закрыл рот, как рыба, выловленная из реки.

Идаан закрыла глаза, но уши заткнуть не могла.

– Я… Да, высочайший… Обещаю.

Идаан почувствовала, как к глазам подступили предательские слезы, и до крови закусила губу.

– Да будет известно всем, – сказал ее отец, – я признаю этот брак законным. Пусть кровь хая Мати снова войдет в Дом Вауенги. И пусть каждый, кто почитает Хайем, почитает и этот союз и присоединится к нашему празднеству. Церемония начнется с приходом лета и продлится тридцать четыре дня.

Шептальники начали передавать слова хая, но их тихие голоса почти сразу были заглушены ликующими криками и аплодисментами.

Идаан подняла голову и улыбнулась так, чтобы у всех создалось впечатление, будто темные потеки на ее щеках появились от радости.

Все сидевшие в зале, как мужчины, так и женщины, встали со своих мест. Идаан повернулась к ним и приняла позу благодарности, потом так же поблагодарила Адру и его отца и наконец своего.

Старый хай все еще плакал. Идаан прекрасно понимала, что это проявление слабости еще много дней будут пережевывать и обсасывать придворные сплетники. Но отец улыбнулся ей так искренне и с такой надеждой в глазах, что она в тот момент могла чувствовать только любовь к нему и привкус пепла во рту.

– Благодарю, высочайший, – сказала Идаан.

Отец склонил голову, словно в знак уважения.

Первым сошел с помоста хай Мати. Слуги помогли ему сесть в паланкин, другие подняли паланкин и вынесли из зала.

Затем удалилась Идаан.

А уже после нее должны были покинуть зал все остальные, согласно положению семей и старшинству внутри этих семей. Идаан, сознавая, что всего лишь через полторы ладони зал торжеств опустеет, быстрым шагом прошла по беломраморным коридорам в комнату для отдыха.

Слуг сразу отослала, заперла дверь и дала волю слезам – рыдала, пока в душе не поселилась пустота. Потом умыла лицо холодной водой из глубокой каменной чаши, аккуратно разложила перед зеркалом краску для век, румяна, белила и губную помаду и спокойно, методично превратила свое лицо в маску.

Да, конечно, пойдут разговоры. Отец проявил слабость, повел себя как обычный человек, что недостойно хая, – Идаан уже ненавидела всех, кто найдет в этом повод для шуточек, – но придворным сплетникам и без этого было что обсудить. Например, громкий голос Адры и его гордую осанку. Даже то, что он слегка растерялся, когда был нарушен ритуал, пойдет только на пользу его репутации.

Впрочем, это все мелочи. Главное то, что для всех, кто присутствовал на церемонии, стало ясно: дочерью хая ей оставаться недолго, а сестра хая ниже по статусу, чем дочь. Для них Дом Ваунеги приобретает товар, который очень скоро потеряет в цене. Люди станут говорить друг другу, что это не иначе как брак по любви, и притворяться, будто чуть ли не до слез растроганы.