Дэнди Смит – Одна маленькая ошибка (страница 41)

– Как вы считаете, мать поймет вас, учитывая обстоятельства?

– Нет. Вряд ли. Уверена, она разозлится, узнав о моей выходке, и у нее опять подскочит давление, она опять упадет в обморок, и теперь это уже точно будет моя вина. Мама всегда очень волнуется о том, что подумают другие. Для нее это даже важнее, чем истинное положение дел. – Я отложила подушку и принялась вертеть обручальное кольцо на пальце. – Они с Итаном в этом смысле очень похожи.

– А вы рассказывали Итану о том, что произошло между вами и подругами матери?

Я кивнула.

– Он согласился с ними. Сказал, что, безусловно, все было бы хуже, будь у Элоди дети. Дети очень привязаны к матери. И я понимаю, что он имеет в виду, но не могу согласиться. Если они правы, если мой муж прав, значит, можно быть идеальной дочерью, сестрой, кузиной, женой, можно купить роскошный дом, дорогую машину, выйти замуж за невероятного мужчину, устраивать прекрасные вечеринки и покупать только экологичную органическую еду специального приготовления, которая не вредит ни черепахам, ни бобрам, ни другой живности, но если при всем этом ты пропадешь или умрешь, не имея детей, твоя жизнь будет не так важна, как жизнь женщины, у которой дети есть. – Я перевела дух.

Харриет сделала еще несколько пометок.

– Просто для меня это слишком тяжело.

– Что именно? – уточнила психотерапевт, поднимая взгляд.

– Решиться. Завести ребенка. Несправедливо, что наши половые органы имеют срок годности, а мужчины могут спокойно становиться отцами лет до семидесяти. А если женщина решается обойтись без детей, она либо эгоистка, либо убогая, и все окружающие будут утверждать, что она «еще передумаешь». А если я не передумаю? Значит, я плохой человек?

Харриет не ответила. Она никогда не отвечает на мои вопросы. Вместо этого она рассыпает собственные как хлебные крошки, и я иду по ним до тех пор, пока не оказываюсь возле пряничного домика, только стены у него не из теста, а из понимания.

– Вы хотите детей, Ада?

Ты бы наверняка ждала, что она спросит об этом. А я вот не ожидала, так что ответила не сразу.

– Не знаю. Но ведь если у меня не будет детей, значит, у мамы с папой не будет внуков, так ведь? И я всю оставшуюся жизнь буду виновата перед ними. Если Элоди не найдут, рожать придется мне.

– А вы считаете, что вина – весомая причина завести ребенка?

– Нет, честно говоря, но, как по мне, весомых причин в принципе не так уж много. Я не хочу рожать прямо сейчас только ради того, чтобы потом не жалеть, когда яйцеклетки иссякнут и станет слишком поздно. Я не хочу рожать только ради того, чтобы кто‐то был обязан навещать меня в доме престарелых, когда у меня начнется деменция. Я не хочу рожать только потому, что все мои подруги уже обзавелись отпрысками.

И тут я впервые задалась вопросом, есть ли дети у самой Харриет. Я и раньше разглядывала ее дом через окно фасада, и там царил идеальный порядок. Так что если у нее и есть дети, то они явно не маленькие. Возможно, уже студенческого возраста.

– А если отвлечься от мысли о том, что будут думать о вашей жизни, когда вас не станет, есть ли у вас убедительные причины, чтобы завести ребенка? – спросила Харриет.

Я сама понимала, что ответ прозвучит неправильно, но другого у меня не было.

– Спасти собственный брак. Осчастливить родителей.

– А ваш брак под угрозой?

– Без понятия. Мы с Итаном ни разу об этом не говорили. Он очень много работает. Бо́льшую часть времени я чувствовала себя одинокой еще до того, как Элоди пропала. Но когда я пытаюсь объяснить мужу, что мне одиноко, он ведет себя так, словно я раздуваю драму на пустом месте. По его словам, мы проводим много времени друг с другом, мы же, боже сохрани, живем вместе, так что я просто капризничаю. – Признав свое одиночество вслух, я едва не расплакалась.

– А Итан хочет детей?

Понятия не имею, каким образом беседа всякий раз сворачивает на наши с Итаном отношения – я вообще‐то прихожу разговаривать о тебе, – но не отвечать на вопросы Харриет было бы грубо, так что я сказала:

– Да. В последний раз, когда мы обсуждали этот вопрос, я попыталась донести до мужа, что не уверена в своем решении стать матерью, но он даже не дал мне договорить и начал втолковывать, что я все‐таки хочу ребенка, а даже если и не хочу, то все равно обязательно полюблю, когда он появится на свет. На этом разговор закончился.

– Нет ничего страшного в нежелании завести детей, Ада. У всех разное отношение к материнству.

– Хорошо бы мы с Итаном смогли выговориться друг перед другом как следует, но у нас не бывает споров. Он старательно избегает любых конфликтов. Почуяв надвигающиеся разногласия, попросту самоустраняется: у него тут же находится куча работы, он уезжает на несколько дней в столицу, а потом возвращается домой с путевками на выходные, а если я пытаюсь продолжить разговор, он начинает обвинять меня в том, что я неблагодарная, что множество женщин готовы убить, лишь бы мужья возили их куда‐нибудь на каникулы, а я лишь все порчу. А потом он несколько дней изводит меня молчанием, и тогда одиночество ощущается еще острее. Так что я приучилась помалкивать.

Харриет – психолог, и ей полагается сохранять нейтральный подход, но я почувствовала, что ей меня жаль. Это оказалось для меня внове. Я долго истекала кровью, потом и слезами на сцене ослепительного шоу под названием «мой брак», а теперь впервые приподняла занавес и обнажила горькую и жуткую правду, творящуюся за кулисами. Я никогда не была настолько честной – ни с тобой, особенно с тобой, ни с кем‐либо еще.

– Если на секунду забыть о пропаже вашей сестры, можно ли сказать, что вы счастливы? – Харриет подалась вперед.

– Нет, – ответила я не раздумывая, и тут же поняла, что это истинная правда. – Я не могу такого сказать.

– Как вы думаете, что могло бы сделать вас счастливой?

Я поморщилась. Не каждый день слышишь подобный вопрос. Может, и зря.

– Никогда об этом раньше не задумывалась, – честно созналась я. Потому что ответ «возвращение сестры, живой и невредимой» напрашивался в первую очередь, но Харриет явно спрашивала о другом. – Хотелось бы снова начать работать. Дизайн интерьеров, организация мероприятий. Но Итану больше нравится, когда я сижу дома; по его словам, он никогда не хотел, чтобы его жена тоже работала. Но иногда я чувствую, что просто бесцельно прожигаю время, хотя совершенно не уверена, что готова заполнять его подгузниками и Свинкой Пеппой. Меня больше привлекает что‐то свое.

– Карьера? – предположила Харриет совершенно логично, однако мне это слово не очень понравилось.

– Не то чтобы прямо карьера, – оговорилась я, – а просто работа.

– И в чем, по-вашему, разница между карьерой и работой?

Я открыла рот, но, помедлив, закрыла обратно, неуверенная в правильности ответа.

– Карьера требует больше сил и времени. И больше навыков, чем просто работа. Честно говоря, я не считаю себя достаточно умной, чтобы сделать карьеру, – созналась я со вздохом. – До встречи с Итаном я работала простым личным секретарем. Это Элоди у нас умница, а я в университет не поступала.

Харриет сделала еще одну пометку.

– Необязательно оканчивать университет, чтобы быть умным человеком. – Она помолчала, позволяя мне переварить услышанное. А потом неожиданно поинтересовалась: – Вы считаете, что сможете стать хорошей матерью?

– Нет, – сказал я честно. Потому что я слишком критичная, слишком отстраненная, с излишней склонностью к перфекционизму – не лучшие черты для хорошей матери. Думаю, ты со мной согласишься, Элоди. А может, и нет. Как я об этом узнаю, если мы тебя так никогда и не найдем? – Вот из моей сестры точно получилась бы отличная мать. Она с детства была более заботливой, чем я. Добросердечной. Наш дедушка как‐то сказал мне, что, если представить нас в виде разных частей одного цветка, то Элоди была бы лепестками, а я – шипами.

Харриет задумчиво прищурилась.

– Вы боитесь провала?

– А кто его не боится?

– Если не попробовать, ничего и не добьешься.

– Но если окажешься плохой матерью, ребенка‐то обратно не вернешь. Это же не платье из «Вистлз» [9].

После этих слов Харриет с трудом сдержала улыбку, я совершенно четко видела.

– Верно, ребенок – это не платье из «Вистлз».

– Но страх придется каким‐то образом преодолеть, если я не хочу всю оставшуюся жизнь провести с чувством, что подвела родителей. – Я принялась ковырять невидимую ниточку, торчащую из шва шелковой блузки. – Я все сделала как положено. Завела мужа, дом, машину, чертову мраморную столешницу на кухне. Заполучила все, что, по мнению моих родителей, требуется для счастья. – Меня снова захватили эмоции, в глазах предательски защипало. – Что со мной не так? Я должна быть счастлива. Итан – замечательный человек, так почему же я несчастна?

– Невозможно постоянно жить ради других, – веско заявила Харрисон. – Как по-вашему, родители предпочтут, чтобы вы завели ребенка исключительно ради их счастья, или они куда больше обрадуются, глядя, как вы занимаетесь тем, что приносит счастье вам самой?

Я не знала, что ответить. Когда ты окончила университет и переехала в Лондон, родители хвастались тобой на каждом углу. А потом ты взяла и все бросила. И они увлеклись идеей найти тебе мужа, дом, карьеру, чтобы хвастаться и дальше. Они знали, что написание книги приносит тебе огромное удовольствие, но стремились обеспечить тебе надежный тыл. Честно скажу, я даже слегка обрадовалась, когда ты все‐таки ушла с работы и вернулась в Кроссхэвен, потому что все внимание наконец‐то досталось мне. Да, радость подлая и убогая, не спорю. Как будто родители отправили нас на беговую дорожку, а сами встали у старта с сигнальным пистолетом.