Дэнди Смит – Одна маленькая ошибка (страница 40)
Позже мы устраиваемся на диване в обнимку и смотрим предложенный Джеком сериал: «Беседы с убийцей. Записи Теда Банди».
– Это самый жуткий серийный убийца, – говорю я, пока идут вступительные титры.
– Почему?
– А потому что он привлекательный, харизматичный и образованный. Девушки приходили на судебные процессы в футболках с надписью «Я люблю Банди», причем без всякой иронии. Те самые девушки, которые стали бы его следующими жертвами, не будь он уже арестован.
– И это делает его самым жутким?
– Именно. Никто не ожидает обнаружить смерть под такой красивой оберткой. – Я ежусь. – Он явно спятил.
– Эксперты не нашли никаких признаков сумасшествия. Так что никаких психических заболеваний у него не диагностировали.
– Значит… он был высокофункциональным психопатом.
– Или, напротив, абсолютно рациональным человеком.
– Он же людей убивал, – изумленно оборачиваюсь я.
– Не обязательно быть сумасшедшим, чтобы убивать.
– Джек, – начинаю я так укоризненно, что друг недоуменно моргает, – Банди отрезал женщинам головы и трахал трупы до тех пор, пока те не начинали разлагаться.
– Ну да, фетиши у него, возможно, слегка заковыристые… – Заметив мой испуганный взгляд, Джек закатывает глаза. – Безусловно. Но убийство еще не указывает на безумие. Да, он увлекался процессом и не испытывал жалости, но голова у него была в порядке.
– Я не… – начинаю я и осекаюсь, растерянная и даже слегка разозленная тем, что друг в упор не понимает, о чем речь. – Ты что, защищаешь Банди?
– Нет, конечно. Я просто говорю о том, что не стоит записывать людей в сумасшедшие просто ради собственного успокоения.
Я отхлебываю из стакана, загоняя подальше нахлынувшее раздражение: за Джеком водится манера иногда ляпнуть что‐нибудь эдакое просто ради того, чтобы посмотреть на реакцию. Не хочется с ним спорить. За двадцать три года знакомства мы серьезно поругались только один раз, через несколько месяцев после того, как я начала встречаться с Ноа. Так что даю Джеку возможность высказаться:
– Ладно. Поясни.
Джек, естественно, не упускает шанса сверкнуть интеллектом:
– Людям гораздо проще считать, что убийцы, особенно серийные, просто психи; тогда обывателям спокойнее. Эдакое защитное покрывало, спасающее от мыслей о том, что их сосед, муж или сын могут оказаться такими же убийцами, ведь они‐то психически здоровы! Легче списать все на физические причины, чем принять тот факт, что порой люди доходят до определенной черты и сознательно решаются на подобный поступок.
Я пару секунд молчу, переваривая его слова и в очередной раз изумляясь тому, настолько же иначе Джек смотрит на мир. Просто‐таки чемпион по противоположным мнениям.
– И… что это значит? Что Банди был просто очень крутым и абсолютно разумным серийным убийцей?
– Совершенно верно.
– Вот тут я не согласна. Мне просто не верится, что человек, способный на такое зверство, может считаться здоровым.
Я жду, что Джек начнет возражать; когда ему в голову втемяшивается какая‐то идея, ее оттуда практически ничем не выбить. Но его ответ звучит весьма неожиданно.
– Да, – откликается он и тянется за бутылкой мерло, – возможно, ты и права. Еще вина?
Глава двадцать девятая
Тридцать второй день после исчезновения
– Расскажите, как прошла ваша неделя, – попросила Харриет на сегодняшнем сеансе психотерапии.
Харриет основательно за сорок, и дом у нее роскошный, почти как у меня. А кабинет располагается в летнем домике в глубине розового сада. Здесь очень уютно: все в нейтральных тонах, много цветов в горшках.
Помнишь, когда я переехала в собственный дом, ты подарила мне цветок в горшочке? Денежное дерево, достаток привлекать. Я так и не поняла, над чем ты иронизировала – над заработком Итана или над отсутствием этого заработка у меня, так что я не расстроилась, когда деревце погибло. Хотя теперь об этом жалею, если честно. Может быть, наша с тобой связь стала бы куда прочнее, если бы я сумела вырастить живое существо, которое ты мне принесла.
– Нормально, – ответила я. Каждый очередной сеанс начинается с того, что я говорю консультанту, что у меня все нормально, но в конце обязательно договариваюсь о следующем посещении. – Маму выписали из больницы.
– И как у нее дела сейчас?
– Нормально. Врачи сказали, что это просто стресс и обезвоживание. Придется теперь повнимательнее следить за ее давлением, но все постепенно наладится. Она очень сильно ударилась головой об угол моего обеденного стола, так что пришлось наложить швы. Мне теперь ужасно стыдно…
– Но вы же не могли знать заранее, что у матери случится обморок.
– Нет, пожалуй, не могла. – Я дотянулась и взяла с кофейного столика стакан с водой. – Последние несколько дней были очень загруженными. Я носилась как электровеник, закупала еду для родителей, помогала организовывать новые отряды для поиска Элоди, читала письма, которые нам без конца присылают. Мама наконец‐то разрешила мне их сначала просматривать. Потому что самые… неприятные послания ее все‐таки измотали. – Я сглотнула, вспомнив одно такое письмо, попавшееся вчера вечером. Какой‐то недоумок в деталях расписывал, какие ужасы сотворил с тобой, прежде чем утопить в пруду на собственном участке. Не желая обсуждать это с Харриет, я сменила тему: – А еще я занималась мамиными поручениями.
– И как вы справляетесь с такой нагрузкой?
Я ответила не сразу, поскольку требовалось рассказать о том, что произошло вчера, а мне очень не хотелось производить впечатление истерички, не способной держать себя в руках. Заметив мое замешательство, Харриет сложила руки на коленях, давая понять, что не торопит.
– Не так уж хорошо, – призналась я наконец. – Несколько месяцев назад мама согласилась поучаствовать в распродаже выпечки, чтобы помочь собрать средства для местного приюта. Из-за текущих событий она напрочь об этом забыла и вспомнила лишь в последний вечер. Конечно, она жутко разнервничалась, а доктор предупреждал, что маме нельзя нервничать, поэтому я предложила что‐нибудь испечь и отвезти на распродажу. – Я отхлебнула воды. Хотя я постоянно что‐нибудь готовлю и пеку и собрала уже огромную коллекцию рецептов, на распродажу я приготовила апельсиново-шоколадные брауни, потому что ты их очень любишь. – Я не собиралась задерживаться и помогать с ярмаркой, но остальные женщины без маминой помощи просто с ног сбивались, вот я и осталась.
Отрешенно взглянув на розовый сад Харриет, я с тоской подумала, что всего через несколько месяцев цветы завянут. И вот однажды утром она придет в свой домашний кабинет с чашечкой кофе в руках, а роз, которым она отдавала столько сил, здесь уже не будет.
– И что же было дальше? – подтолкнула меня Харриет.
– Ну, все шло весьма неплохо, пока я не услышала, как Луиза – худосочная тетка, которая уж точно никогда сама не ест собственную выпечку, – заявила, мол, как хорошо, что у Элоди нет детей. Вот тут я и не выдержала.
Харриет сделала небольшую пометку в блокноте. Господи, Эл, ты б знала, как я хочу заглянуть в этот блокнот. Искренне надеюсь, что там нет пометки «чокнутая истеричная сука», подчеркнутой три раза.
– Как вы считаете, почему вас так разозлило ее замечание?
– Потому что Элоди – это не просто набор репродуктивных органов. Она умная, начитанная, с чувством юмора. Талантливая. Очень талантливая. Незадолго до похищения ей предложили контракт на издание книги. Она очень заботится о… да обо всех подряд, даже о бродячих кошках. И взяла одну такую кошку домой, хотя домовладелец ее мог за это выгнать, представляете? – Тут я вдруг подумала про Шельму. Надо все‐таки приглядеть за ней. – Бездомные кошки, бездомные люди, даже те, кто вообще никакой заботы не заслуживает… – Господи, меня снова понесло. Я сидела на диване у Харриет и прямо‐таки чувствовала, как внутри клокочет жгучая ярость. Здесь и сейчас злиться было бессмысленно, но я не могла взять и выключить эмоции, которые у меня вызывала реплика той дуры. – Элоди отлично бегает, отлично пишет, и кожа у нее шикарная, и ей не надо для этого трижды в день обливаться дорогущими органическими увлажнителями. Она смелая и любит приключения. И одна из самых амбициозных девушек среди всех моих знакомых. Так что какая разница, есть у нее дети или нет? Что, раз она не рожала, значит, о ее пропаже надо меньше горевать?
– Думаете, Луиза именно это имела в виду?
– Да. – Я отставила стакан. – Нет. Не знаю. Просто… – Освободившиеся руки надо было куда‐то девать, поэтому я взяла одну из желтовато-коричневых диванных подушек и принялась вертеть кисточки. – Я не жалуюсь на недостаток здравого смысла. И прекрасно понимаю, что в таких ситуациях наличие детей только усугубляет положение, но когда я спросила Луизу, о чем речь, та начала мямлить: мол, стало бы еще хуже, будь у Элоди дети, ведь они сильно скучали бы по маме. Вот тут я и сорвалась с катушек. – Поморщившись, я вспомнила, какие лица стали у несчастных кумушек, возившихся с маффинами и миндальными пудингами. Худосочная Луиза тоже обомлела, словно случайно проглотила нечто жутко калорийное. – Я высказала им, что Элоди, может, и не мать, но она сестра, дочь, кузина и подруга. Я орала, что ее, может, и не ждут у дверей какие‐нибудь сопливые спиногрызы с липкими пальцами, зато без нее целая семья по частям разваливается. – Тут я схватилась за голову, с ужасом сообразив, что устроила сцену один в один как в маминых любимых мыльных операх. – Они ведь подруги моей матери. А я ее опозорила.