Дэнди Смит – Одна маленькая ошибка (страница 43)

А я снова думаю о той миниатюрной блондинке. О том, как он толкался в нее. О мускусном запахе пота и секса. Врать мне не очень хочется, но и отвечать честно – тоже. Так что я останавливаюсь на компромиссном варианте:

– Почему ты никогда не подпускаешь девушек поближе?

– Каких девушек?

– Вроде той блондинки, с которой я тебя застала.

– Пожалуй, я просто жду.

– Чего?

Джек молчит. Я оборачиваюсь, и он лукаво улыбается, словно знает какой‐то секрет. Мне тяжело выносить его взгляд, так что я снова смотрю на небо.

– Тебе разве не хочется познать настоящую любовь?

– А тебе?

– Я познала.

– С кем?

– С Ноа.

Я чувствую, как Джек пожимает плечами. Его привычный аромат – кожа и сандал – переплетается с запахом дождя и морской соли.

– Может, такую любовь ты и познала, но это точно не то, чего ты хочешь. В чем нуждаешься.

Медленно поворачиваюсь, выразительно приподнимая бровь:

– И в чем же я нуждаюсь, Джек?

Его дыхание долетает до моих губ. Я опускаю взгляд чуть ниже – все‐таки у него красивый рот. Я наблюдаю за тем, как этот рот изгибается в беззаботной ухмылке.

– Тебе нужна любовь обжигающая, – отвечает он, – поглощающая всё. Нечто восхитительное и непредсказуемое. Может, даже слегка опасное.

Я снова смотрю ему в глаза, и наши лица настолько близко, что, кажется, можно утонуть в этих глазах, светло-синих, как ледяное исландское море. Сверкает молния – и эта светлая синева мерцает, как лед. Я подаюсь вперед и прижимаюсь губами к губам Джека.

И тут он отстраняется, встает на ноги и протягивает мне руку. Меня охватывает невольно разочарование.

– И куда мы пойдем?

Его улыбка красноречивее слов: нас ждет нечто безумное и бесшабашное, и когда я медлю, Джек снова произносит свое волшебное заклинание:

– Как далеко ты зайдешь?

Спустившись на первый этаж, он распахивает парадную дверь.

– А вдруг меня кто‐нибудь увидит? – ерепенюсь я.

– Вряд ли найдется другой такой безумец, чтобы выйти сейчас на улицу.

Так что я ныряю за Джеком под ливень. Капли совершенно ледяные, и на мгновение у меня аж дух перехватывает от холода. А потом мы босиком бежим вниз по тропинке, к маленькому пляжу – точно так же, как убегали детьми. Мокрый песок забивается между пальцами. Море бушует. Сверху доносится такой‐то грохот, словно кто‐то рвет небеса пополам. Мы останавливаемся у самой кромки пенных волн. Промокшая шелковая пижама липнет к телу.

Волосы у Джека тоже намокли и теперь похожи цветом на мокрый песок у нас под ногами. Мой друг превратился в темный силуэт с широкой белозубой улыбкой. Он хватает меня за руку и заставляет сделать шутливый пируэт, и я хохочу, ведь глупо выскакивать под такой сильный дождь. А Джек кружит меня и привлекает к себе, и кладет руку на талию, как будто мы танцуем под песню Фрэнка Синатры, но вместо музыки у нас – рычание неба и вой ветра. Над горизонтом сверкают золотые вспышки, и я пытаюсь подобрать подходящее слово, чтобы описать капли дождя, подсвеченные молнией. Не блестки, но что‐то очень близкое. Они падают между нами.

Джек притягивает меня поближе.

Вся веселость куда‐то улетучивается. Его тело такое теплое. Я прижимаюсь к нему. Напряжение между нами искрит и гудит, и меня раздирают одновременно восторг и ужас – потому что я не знаю, что будет дальше.

Я хочу ощущать его руки на собственной коже. Хочу ощущать тяжесть его тела, прижимающего меня к песку. Хочу ощущать его между ног.

И тут он целует меня.

Но это не те неловкие поцелуи юности, когда стукаешься зубами, а парень слишком усердно орудует языком. Этот поцелуй виртуозно умелый, и я чувствую себя электропроводом под водой, гудящим, искрящимся под руками Джека, которые оглаживают мне спину и плавно смещаются вперед. Он стонет мне в рот, и я чувствую привкус горячего шоколада и секса, и я хочу его. Хочу его. Хочу.

Мы кое‐как поднимаемся обратно по тропинке, прямо на ходу целуясь и лаская друг друга. Нога скользит на мокрых камнях, я пошатываюсь, и Джек ловит меня, легко поднимает на руки, перенося через порог «Глицинии». И уже в холле ставит на ноги, а потом запускает пальцы мне в волосы, касается губами шеи, легонько кусает чувствительное место между шеей и плечом.

И лишь когда мы оказываемся возле одной из спален, туман страсти в голове рассеивается – и мозг, воспользовавшись моментом, кричит: «Какого черта вы творите?!» Но голос принадлежит не мне. Это голос Джеффри. И я неловко отшатываюсь от Джека.

– Что‐то не так?

– Я не могу.

– Элоди, – умоляет он, – ну перестань.

Но я и правда не могу.

– Джек… мы же друзья. И всегда были друзьями. Ты для меня как брат, и…

– Хватит! – орет он, вскидывая руки. – К черту это все! Ты больше чем сестра. Гораздо, гораздо больше. – В один шаг преодолев разделяющее нас расстояние, он берет мое лицо в ладони. – Ты все, что я хочу.

– Так ты всем своим случайным подружкам говоришь?

– Значит, вот как ты думаешь? Перепихнемся разок – и привет?

– Очень в духе Джека Вествуда.

– Только не с тобой. – Он прижимается лбом к моему лбу. – Ты и я – так будет правильно.

Я все еще хочу его. Желание трепещет внутри. Но если мы сейчас пойдем до конца, возврата уже не будет.

– А если окажется не так уж и правильно?

– Не может быть. Ни один твой поступок не вызывал у меня ощущения неправильности. А я знаю про тебя все.

– Так уж и все? – Я улыбаюсь из-под ресниц. – А вдруг окажется, что во мне полно загадок?

– Я знаю тебя, – отвечает Джек, чеканя каждое слово. – Знаю, что ты всегда завязываешь волосы, прежде чем садишься сочинять текст. Знаю, что ты не можешь уснуть, не накрывшись одеялом с головой. Знаю, что ты всегда фальшивишь, когда поешь, зато улыбаешься и делаешь книксен с таким видом, словно осчастливила своим выступлением Королевский театр «Ковент-Гарден». – Он гладит мне щеки подушечками больших пальцев. – Я знаю про тебя все до капли, Элоди, и эти знания – мой мир. Ты для меня – целый мир.

Подруги часто ворчат, что они могут хоть налысо побриться, а их женихи не заметят разницы, но Джек замечает даже самые незначительные мелочи. У меня так кружится голова, что, кажется, я вот-вот взлечу, но ноги по-прежнему тянет к земле цементный блок сомнений. Я прикусываю губу.

– Что такое?

– У меня никого не было с тех пор, как умер Ноа, – сознаюсь я, – и мне кажется, что еще слишком рано.

Джек опускает руки, но не отстраняется.

– То есть раз он умер, то и ты должна умереть? Разве такой ты хочешь быть сегодня? Трусливой. Выжидающей. Ты ведь тоже хочешь этого. Я точно знаю, что хочешь.

Я приподнимаю бровь.

– Того, что обжигает, поглощает, что непредсказуемо и, может, даже слегка опасно?

– Того, чего некоторые всю жизнь ищут.

Я бы и позволила себе поддаться его уговорам, но вдруг что‐то все‐таки пойдет наперекосяк? Сейчас, когда не стало Ноа, Джек – единственный, кто все это время любил меня по-настоящему, и я не могу потерять и его. Просто не могу.

– Джек…

Его лицо искажается от боли. Я обидела лучшего друга. А потом он решительно проглатывает все свои возражения и убирает руки. И добавляет, не глядя на меня:

– Ладно. Хорошо. Я понимаю. Значит… так тому и быть.

Он разворачивается.

И уходит.

Но почему вместо облегчения я чувствую себя так, словно внутри что‐то оборвалось? Я дрожу, наконец‐то осознавая, насколько замерзла под дождем. Дверь за Джеком закрывается. Момент упущен. А потом в голову снова приходит та самая мысль: он единственный, кто все это время любил меня по-настоящему.