Дэн Симмонс – Друд, или Человек в черном (страница 82)

Старик хихикнул и снова высморкал огромный нос.

– Возможно, – сказал он. – Возможно. Но покамест мне хотелось бы не упрекать вас, мистер Коллинз, и не сетовать на… на… односторонний порядок выполнения нашего с вами соглашения, а просто напомнить вам: наши общие интересы заключаются в том, чтобы загнать в нору – или выкурить из норы – Друда, покуда новые невинные жертвы не погибли от руки этого чудовища.

Мы дошли до моста Ватерлоо. Я остановился у ограды и окинул взглядом причалы с грузовыми кранами, складские сооружения, жалкие хибары, теснящиеся по обоим берегам, и низкомачтовые речные суда, идущие вверх и вниз по Темзе. Порывистый ветер с дождем гнал по реке волны с белыми гребешками.

Инспектор поднял воротник своего старомодного сюртука.

– А теперь объясните, пожалуйста, зачем вы хотели встретиться со мной, мистер Коллинз, и я изо всех сил постараюсь удовлетворить вашу просьбу насчет дальнейшего… э-э… содействия вашим исследованиям.

– Я собирался не только просить вас о дальнейшем содействии моим исследованиям, – сказал я, – но также поделиться с вами своими соображениями, которые могут оказаться чрезвычайно полезными в деле розысков Друда.

– Вот как? – Кустистые брови инспектора Филда поползли вверх под полями цилиндра. – Прошу вас, продолжайте, мистер Коллинз.

– По сюжету моего нового романа, уже намеченному в общих чертах, – сказал я, – некоему сыщику, обладающему незаурядными умственными способностями и огромным опытом работы, придется разыскивать пропавшего человека.

– Да? По роду прошлой и нынешней деятельности мне постоянно приходилось заниматься подобными делами, мистер Коллинз, и я буду рад помочь вам профессиональным советом.

– Но мне хотелось бы, чтобы ваша помощь принесла пользу нам обоим, – сказал я, глядя на серую воду, а не на инспектора во всем сером. – Мне пришло в голову, что некий без вести пропавший лондонец может оказаться недостающим звеном, необходимым вам, чтобы проследить всю цепь взаимоотношений и событий, имевших место с момента встречи Диккенса с Друдом под Стейплхерстом… если таковые взаимоотношения действительно существуют.

– Неужели? И кто же этот ваш пропавший человек, мистер Коллинз?

– Эдмонд Диккенсон.

Старик задумчиво почесал щеку, потеребил бакенбарду и, по обыкновению, приложил толстый указательный палец к уху, словно ожидая от него дальнейших пояснений. Наконец он проговорил:

– Надо полагать, это молодой джентльмен, спасенный под Стейплхерстом при непосредственном участии мистера Диккенса. Тот самый юноша, который, по вашим словам, разгуливал во сне в Гэдсхилл-плейс год назад, в прошлое Рождество.

– Именно он.

– При каких обстоятельствах он исчез?

– Именно это мне хотелось бы знать, – сказал я. – Возможно, именно это необходимо знать и вам, чтобы подобраться вплотную к Друду.

Я вручил Филду пухлую тетрадь со своими записями, сделанными после разговора со стряпчим мистером Мэтью В. Роффом с Грейс-Инн-Сквер, последним известным адресом Диккенсона в Лондоне и приблизительной датой, когда молодой человек приказал мистеру Роффу передать опекунские обязанности – на несколько последних месяцев, остававшихся до его совершеннолетия, – не кому иному, как Чарльзу Диккенсу.

– Очень интересно, – промолвил инспектор, бегло просмотрев записи. – Вы позволите мне взять тетрадь, сэр?

– Да. Это второй экземпляр.

– Это действительно может помочь нашему общему делу, мистер Коллинз, и я благодарю вас за то, что вы обратили мое внимание на этого господина, пропавшего или нет. Но почему вы считаете, что мистер Диккенсон имеет прямое отношение к нашему расследованию?

Я развел ладони над поручнем ограды.

– Ну, это очевидно даже для непрофессионала вроде меня. Молодой Диккенсон, вероятно, единственный после Диккенса известный нам человек, находившийся, по свидетельству самого Диккенса, в непосредственной близости от Друда на месте Стейплхерстской катастрофы. Собственно говоря, именно Друд, если верить Диккенсу, направил моего друга к погребенному под обломками юноше, который наверняка погиб бы, если бы не вмешательство Диккенса – и Друда! Помимо всего прочего, подозрения вызывает необъяснимый интерес, проявленный Диккенсом к означенному сироте после катастрофы.

Инспектор Филд снова задумчиво потер щеку.

– Мистер Диккенс славится своим альтруизмом.

Я улыбнулся.

– Конечно. Но его интерес к молодому Диккенсону был почти… ну… почти навязчивым.

– Или своекорыстным? – спросил Филд.

С запада налетел крепкий ветер, и теперь мы оба придерживали цилиндры свободной рукой.

– Что вы имеете в виду, сэр?

– Какая денежная сумма находилась в доверительном управлении опекуна Эдмонда Диккенсона до совершеннолетия последнего, наступившего в прошлом году? – осведомился старик. – Вам случаем не пришло в голову по ходу вашего расследования наведаться в банк молодого Диккенсона и переговорить с управляющим, а, мистер Коллинз?

– Разумеется – нет! – резко произнес я снова ледяным тоном.

Самая мысль о подобном поступке шла вразрез со всеми представлениями о чести, свойственными джентльмену. Совать нос в чужие финансовые дела – все равно что читать чужие письма.

– Ладно, это будет легко выяснить, – пробормотал инспектор Филд, засовывая тетрадь в карман сюртука. – Что вы хотите в обмен на ваше содействие в розысках Друда, мистер Коллинз?

– Ничего, – ответил я. – Я не купец и не лавочник. Когда вы разберетесь в деле исчезновения мистера Диккенсона, который действительно мог видеть Друда под Стейплхерстом и, возможно даже, исчез именно по этой причине, мне единственно хотелось бы узнать в подробностях о ходе вашего расследования… ну, чтобы подостовернее описать в романе следственные действия по поиску без вести пропавшего человека, понимаете ли.

– Я все прекрасно понимаю. – Старый инспектор отступил на шаг назад и протянул мне руку. – Я рад, что мы с вами возобновили сотрудничество, мистер Коллинз.

Я несколько долгих мгновений смотрел на протянутую руку, прежде чем наконец пожал ее. Слава богу, оба мы были в перчатках.

Глава 21

На дворе стоял месяц май, и мы с Диккенсом находились в маленьком альпийском шале.

После дождливой, холодной, сонливой весны май на излете своем вдруг одарил мир ярким солнечным светом, изобилием полевых цветов, сочной зеленью лугов, теплыми днями и долгими ясными вечерами, тонкими ароматами цветения и нежными ночами, благоприятствующими крепкому сну. Моя ревматоидная подагра отпустила меня настолько, что теперь я принимал лауданум гораздо меньшими дозами, чем обычно в последние два года. Я даже подумывал о том, чтобы отказаться от своих еженедельных исследовательских вылазок в подземные владения Короля Лазаря.

День был чудесный, и я сидел в верхней комнате шале, c наслаждением подставляя лицо свежему ветерку, дующему в раскрытые окна, и частично пересказывая Чарльзу Диккенсу фабулу своего нового романа.

Слово «пересказывая» я употребил намеренно: да, на коленях у меня лежали сорок рукописных страниц с кратким изложением сюжета, но Диккенс плохо разбирал мой почерк. С этим у меня всегда были проблемы. Мне говорили, что типографские наборщики просто воют в голос и грозятся уволиться с работы всякий раз, когда сталкиваются с моими рукописями, – особенно с первой половиной любой из них, где я имею обыкновение торопливо строчить, вымарывать целые фразы, вписывать вставки на полях и всех пустых местах, еще остающихся на страницах, вносить бесчисленные изменения и правки, покуда убористый рукописный текст не превращается в сплошную темную массу расползающихся во все стороны строк, затейливых стрелок, указательных значков, помарок и надписок. Признаться, лауданум отнюдь не способствовал удобочитаемости моих рукописей.

А слово «частично» я использовал, поскольку Диккенс пожелал ознакомиться с сюжетом только первых двух третей романа – правда, я и сам еще толком не определился с концовкой. Мы постановили перенести более обстоятельное чтение на июнь, когда Диккенс окончательно решит, публиковать или нет мое «Змеиное око» (или «Око змея») в журнале «Круглый год».

И вот, погожим днем в конце мая 1867 года я провел целый час, читая и пересказывая фабулу своего романа Чарльзу Диккенсу, который, к его чести, слушал очень внимательно, даже не перебивая меня вопросами. Помимо моего голоса тишину нарушали лишь громыхание фургонов, изредка проезжавших по дороге, тихий шелест ветра в кронах деревьев да жужжание пчел за окнами.

Закончив, я отложил рукопись в сторону и отхлебнул изрядный глоток воды из стакана, по обыкновению стоявшего рядом с графином на письменном столе Диккенса.

После минутной паузы Диккенс буквально выпрыгнул из кресла и вскричал:

– Дорогой Уилки! Какая замечательная история! Экзотическая и одновременно очень английская! С превосходными персонажами и увлекательной тайной! А неожиданный сюжетный ход незадолго до места, где вы прервали повествование! Признаться, для меня это стало полной неожиданностью, друг мой, а ведь такого многоопытного писателя, как я, очень трудно чем-нибудь удивить!

– В самом деле? – смущенно пробормотал я.

Я всегда жаждал снискать похвалу Диккенса – и сейчас испытал неизъяснимое удовольствие, сравнимое с блаженством, какое разливается теплыми волнами по телу после приема лауданума.