Ден Гудвин – Одна нога здесь, другая – к любви из ледового плена (страница 3)

Фрол вспомнил вдруг как познакомился с Любой. Это случилось лет десять назад, в отпуске. Он тогда, после окончания престижного кораблестроительного института, работал по направлению в закрытом доке на крайнем севере, ремонтируя атомные подводные лодки.

После тяжёлой вахты в доке, когда за спиной – сорок дней без света, парад стальных обшивок и постоянный гул компрессоров, Фрол взял билеты и махнул в Карелию – “вылезти на берег, как человек”.

У него был рюкзак, старая потрёпанная карта, немного снаряги и амбициозный план – пройти с палаткой по лесистым хребтам Маанселькя, от речной долины до Пяозера. Маршрут проложил сам: через каменистые гряды, моховые поляны, обводнённые низины, и, если повезёт, выйти к безымянному водопаду, обозначенному на карте тонкой синей чертой без подписи. Район был глухой. Никто из знакомых там не бывал – и это подзадоривало.

На второй день пути на переправе у шаткого моста он увидел её – девушку с гитарой на спине, в ботинках, явно не из дешёвых, но в целом абсолютно не для такого маршрута. Стояла, изучала карту вверх ногами. И – улыбалась. Открыто, солнечно.

– Заблудились? – спросил он, сдерживая ухмылку.

– Нет, я всегда так карты читаю, – отозвалась она. – А вы, случайно, не знаете, где тут юг?

Так началась их первая «экспедиция» – Фрол не мог оставить её одну, хоть она и отнекивалась, что «всё под контролем». На следующий день они уже делили ужин, а ещё через два – грели друг другу руки под тентом, хохоча над тем, как она гордо достала «надёжно упакованные» спички, а там оказались влажные салфетки.

– У тебя всегда был талант попадать в передряги, – усмехнулся он.

– А у тебя – вытаскивать, – ответила Люба, морщась от холода, но не переставая улыбаться.

Она оказалась биологом, сотрудницей заповедника. Приехала «в поля» по гранту, но всё пошло не по плану: экспедиция развалилась, группа разъехалась, а она решила идти до конца одна. Упрямая. Весёлая. Смешная. И настоящая.

Утром она тихо сказала:

– Спасибо, что не ушёл.

А он накрыл её ладонь своей и ответил:

– Я не мог. Это не ты – осталась. Это я – нашёл.

Вернувшись домой, Фрол всё понял. Написал ей. Люба ответила быстро. Через два месяца она уже стояла на перроне его северного города, где над морем гуляют шторма, с огромным рюкзаком за спиной.

– Ты правда приехала?

– А ты думал, я пошутила? – фыркнула Люба и сунула ему в руки термос. – Тут чай. С имбирём. От простуды и сомнений. А ещё через год была свадьба – скромная, с гитарой, речкой и палаткой. С тех пор они – как шов на прочной стали: вместе навсегда, несмотря на давление.

А теперь, в холодной черноте под снегом, Фрол вдруг ясно понял: он так редко говорил ей, о том, как сильно её любит. Слишком часто думал, что она и так знает. Что всё видно по делам. По рукам, несущим сумки. По еде, которую готовит на рассвете. По сказкам, которые сочиняет детям. По тому, как засыпает рядом. А надо было говорить. Просто говорить.

Он сжал зубы и снова зашевелился – медленно, упрямо, через боль. Потому что теперь он должен выбраться. Чтобы сказать ей об этом.

Фрол промыл ссадины на голове и руке, втер заживляющий крем.

Затем стесал ледорубом лед в узких местах своей пещеры, выдолбил нишу для газовой горелки, кастрюльки и миски с кружкой.

В месте, где впадал ручеек, вырубил во льду ямку для удобного набора воды кружкой.

Нашёл место пониже, где ручей уходил из пещеры, и там выдолбил ледорубом место для туалета.

Перед сном заставил себя взять блокнот и записать:

Попали в лавину на спуске.

Я чудом попал в полость между льдом и скалой.

Очевидно, полость в леднике промыл ручеек.

Устроил лежак и победил шок.

Обустроил свою пещеру

Сделал инвентаризацию рюкзака

Завтра – в наступление за Свободу.

Начну прорубаться по руслу ручейка.

Сон был рваный. Всё время – падение. Белая мгла. Он проваливался в глубину, где нельзя дышать. Будто стал сам этим снегом – глухим, слепым, спрессованным. Ни дна, ни верха. Только холод и вес. Проснулся с рывком, задыхаясь, будто снова под завалом. Пальцы судорожно сжались, будто искали опору. Всё в порядке. Он здесь. Он жив.

День 3. РУБКА ПРОХОДА В ЛЕДНИКЕ. УГРОЗА ЗАТОПЛЕНИЯ

Утро пришло с алым, фильтрованным сквозь лёд светом. Особенно ярко он струился снизу, из нижней части пещеры – как через витраж. Самой яркой точкой была маленькая ледяная арка, откуда убегал ручеёк – туда, к свободе. Свет там сверкал бликами, как на стекле.

Пришло время выбираться. Он встал. Взял ледоруб. Подошёл к стене. Начал долбить. Ритм – один на всё тело. Крошево летит во все стороны. Вода из ручья шуршит внизу, под ногами. Через какое-то время он замечает: вода поднимается. Маленькая ледяная пещерка, куда уходит ручей, забилась крошевом. Вода лезет на его рабочее место.

– Так я тут и утонуть могу, – сказал он вслух.

Фрол в панике начал разгребать лёд. Крошево, забившее проток, не уходило. Он стоял, смотрел, как поднимается вода. Пришла мысль – дикая, но возможная. Фрол слил в маленький ручей всю свою горячую мочу и стал ждать результата.

Тем временем вскипятил воду, сделал овсянку и кофе. Завтракал, поглядывая вниз. И дождался. Проток ожил. Вода снова пошла по пути. Лужа отступала.

– Сработало… – выдохнул он.

И вдруг рассмеялся. Впервые за все эти дни – хрипло, неуверенно, почти беззвучно. Смех вырвался сам, как короткий всхлип облегчения. И тут же осел тишиной.

Надо защитить сток от крошки. Он взял свою сидушку – ту самую, пенную, с вырезом – и аккуратно проложил ей стенку канала. Импровизированный фильтр. Ледяная крошка теперь не будет попадать в проток ручейка.

С утра он рубил проход во льду, пока не заныло правое запястье. Работа оказалась не просто тяжёлой – изматывающей. Сначала пытался идти во весь рост, но быстро понял: это безумие. Рубит такую высоту – бессмысленно, силы уйдут за день, а пройдёт он три метра. Сел прямо в снег, отдышался. Прислушался к телу. На коленях сидеть можно. Работать ледорубом – тоже, если размах оставит.

Прикинул. Его рост – метр девяносто с хвостом – чуть больше метра двадцати.

И ширина. Хоть бы семьдесят сантиметров. Он примерил руками: плечи пролезут, рюкзак – волоком. Если делать уже – застрянет, придется двигаться боком. А здесь каждый поворот – потеря времени. И воздух. Да и при рубке – локтям нужен ход. В узком канале легко уцепится ледорубом. Был случай, когда…

Он прогнал воспоминание.

Все – решил. Туннель: высота в метр пятьдесят—шестьдесят, ширина – не меньше семидесяти. Хватит, чтобы ползти вперед, работать ледорубом в присяде или на коленях, не тратя лишнего. Тепло, компактно, быстро. Ход проложит, потом можно будет расширить, если нужно.

К полудню организм нуждался в топливе. Он достал пищевой термос – в нем еще держалась горячая простая рисовая каша, без тушёнки: тушенку он решил есть по полбанки раз в три дня. Пока есть силы – беречь запасы. Горячее, хоть и постное, все равно оживило. Немного успокоила дрожь.

На какое-то время стало тихо. Он сел, слушал, как журчит вода. Тело дрожало – то ли от напряжения, то ли от усталости. Мысли текли вразнобой: о детях, о Любушке, о том, как это глупо – погибнут не от холода, не от голода, а от собственной беспомощности в холодной луже.

Перед сном заставил себя взять блокнот и записать:

Выход ручейка забился ледяной крошкой.

Меня чуть не затопило.

Прочистил проток. Вода ушла.

И даже смеялся – впервые.

Поставил фильтр. Завтра – продолжу долбить.

Определил размер сечения туннеля – 1,60 на 0,7 м.

Я жив. Я действую.

День 4. РУБКА ПРОХОДА. ВОЗМОЖНО, ВЫХОД ИЗ ЛЕДНИКА

Фрол проснулся весь в ознобе, с телом, гудящим от боли. Иногда ему казалось, что он не просыпается вовсе – просто переходит из одного кошмара в другой. Во сне он снова тонул в снегу, проваливался в бездну белого, тянул руку – и ничего не находил. Иногда – лицо Гены, искажённое, как под водой. Иногда – её лицо, смотрящее с той стороны льда, как через мутное стекло. Он гнал эти образы. Гнал, как мог.

Просыпался – и сразу шёл работать ледорубом. От зари до ужина, с короткими перерывами. Сначала – до каши и кофе. Потом – до обеда. Потом – до ужина. Потом – до изнеможения под светом налобного фонарика. Лёд летел в стороны, руки ныли, шея затекала, позвоночник горел тупой болью. Временами его клонило в сон стоя, прямо с ледорубом в руке.

Но он продолжал. Это было единственное, что можно было делать. Не думать. Не вспоминать. Не бояться. Только – работать. Как шахтёр. Как зверь, роющий себе выход.

«Пока я работаю – я жив».

Он повторял это про себя, как заклинание, пока долбил, отбрасывая в сторону ледяное крошево.

В один момент, после ужина, ударив чуть выше, он вдруг почувствовал – отбой. Лёд отозвался глухо. Не звоном, а пустотой. Лёд до этого принимал удары молча – твёрдый, тупой, неподатливый. Каждый взмах ледоруба был как метроном – ритм выживания. Раз, два. Раз, два. Крошево летит. Шея горит. Руки дрожат.

И вдруг – щелчок. Нет, не звук, а ощущение. Как будто что-то отозвалось с той стороны. Он ударил снова. И опять. И понял. Отклик стал другим – не хруст, не звенящий отбой плотной глыбы, а глухое, обволакивающее: тум… как удар в деревянную крышку гроба.