Ден Гудвин – Между льдом и собой другим: хроника выживания разума (страница 8)
Пока бьёт — есть.
Пока есть — не конец.
«Пока я работаю — я жив».
Он повторял это про себя, как заклинание, в такт ударам, пока долбил лёд, отбрасывая в сторону крошево. Руки немели, но мысль держала. Пока он слышал этот ритм — он существовал.
И вдруг — как вспышка сквозь тьму — каток.
Свет. Музыка. Ёлка, переливающаяся гирляндами.
Они скользят змейкой: впереди доченька — осторожная, сосредоточенная, за ней Люба, мягко направляя, дальше сын, вцепившийся в мамину куртку, и он — замыкает, подталкивает, страхует, держит их всех.
Лёд там был гладкий, послушный. Здесь — глухой, враждебный.
Дети смеются, соревнуются, кто быстрее пройдёт круг с пингвином. Он ловит их на поворотах, Люба смеётся — чуть напряжённо, но с доверием. Они всё время рядом. Всё время вместе.
Особенно ясно вспомнилось другое.
Каток жил светом — не ярким, а переливающимся, как будто сам воздух был вплетён в гирлянды. Лампочки тянулись вдоль борта, отражались в льду, дробились в сотни дрожащих искр. Музыка шла сквозь всё это — лёгкая, праздничная, чуть приглушённая морозом, и от этого казалась ещё теплее, чем была на самом деле.
Он держал их обоих на руках — как будто весь этот вечер мог уместиться в его ладонях. Сын на одном локте, дочь на другом. Они были тяжёлые, тёплые, в зимней одежде, с коньками, которые чуть царапали воздух, когда они двигались. И этот вес не тянул вниз — наоборот, собирал его самого в одно целое.
Он обнял Любу за талию, и получилось замкнутое кольцо — не жест, а состояние, как будто никто из них не мог выпасть из этого круга, даже если бы захотел. Они двигались вместе, чуть неуклюже, но уверенно, и в этом было что-то почти обрядовое.
И это было не просто катание.
Сначала сын и дочь, смеясь, одновременно тянулись к Любе и целовали её с двух сторон — быстро, по-детски серьёзно, как будто выполняли важное правило. Потом — почти сразу, без паузы, они оба поворачивались к нему и так же одновременно касались его щёк доверчивыми поцелуями.
А потом Люба и он, чуть переглянувшись, как по негласной договорённости, наклонялись — и одновременно целовали вначале дочь и затем сына. Слева и справа, одновременно, как будто время на секунду складывалось пополам и становилось симметричным.
Это было их правило. Их тихая семейная традиция, в которой не было слов — только повторяющийся круг прикосновений, как подтверждение: все на месте, все свои.
Вокруг катились люди — змеёй по льду, оставляя мягкие дуги следов. Кто-то смеялся слишком громко, кто-то падал и тут же поднимался, кто-то держался за руки, боясь отпустить. И многие, проезжая мимо, на мгновение замедлялись: одни с тёплым умилением, другие — с той тихой, почти не признаваемой завистью, которая появляется там, где чужое счастье слишком цельное, чтобы не заметить его.
А он тогда просто думал, что так будет всегда.
Лёд треснул под ударом.
Он вдохнул глубже.
«Пока я работаю — я жив».
И теперь это значило ещё и другое:
пока он работает — он к ним возвращается.
В один момент, после ужина, ударив чуть выше, он вдруг почувствовал — отбой. Лёд отозвался глухо. Не звоном, а пустотой. Лёд до этого принимал удары молча — твёрдый, тупой, неподатливый. Каждый взмах ледоруба был как метроном — ритм выживания. Раз, два. Раз, два. Крошево летит. Шея горит. Руки дрожат.
И вдруг — щелчок. Нет, не звук, а ощущение. Как будто что-то отозвалось с той стороны. Он ударил снова. И опять. И понял. Отклик стал другим — не хруст, не звенящий отбой плотной глыбы, а глухое, обволакивающее: тум… как удар в деревянную крышку гроба. Он слишком хорошо знал этот звук. И ни разу он не означал ничего хорошего.
Он застыл.
Выждал. Поднёс ладонь к стене.
Тонкая вибрация. Едва заметная, как сердцебиение — чужое, застывшее. За этой стенкой — не лёд. За ней — пустота.
Фрол шумно выдохнул, сам не замечая, что до этого не дышал.
— Есть… — прохрипел он.
Пальцы сильнее сжали ледоруб.
— Ну давай же…
И с новой яростью ударил. Фрол застыл, приложил ладонь к стенке. И услышал — тихий, чуть влажный выдох. Воздух. Он нашёл воздушную щель.
Закричать не смог — голос сел от молчания. Только выдохнул:
— Есть…
Он сел прямо на лёд, обнял ледоруб, как человека, и какое-то время просто сидел. Смотрел, как свет от налобника ложится на неровные стены. Где-то в груди начало таять что-то тяжёлое, будто внутри тоже был лёд. Он не знал, куда ведёт этот канал. Но он есть. И воздух оттуда шёл неровный — будто где-то дальше что-то дышало вместе с ним.
Перед сном, отогрев руки чашкой с остатками чая, заставил себя взять блокнот и записать:
День 4
И в душе, несмотря на холод и мрак, что-то сдвинулось, словно солнечный лучик, пробивающийся сквозь трещину во льду.
День 5. ФРОЛ ИЗ СУГРОБА – СЛЕПОЙ КАРМАН
Утро пришло с мягким жёлтым светом, фильтрованным сквозь лёд.
Особенно ярко он струился из ледяной арки внизу пещеры — узкого прохода, уходящего в сторону свободы.
Там, за прозрачной коркой, был свет. Была надежда. Был путь.
Этот свет казался не просто светом — он был обещанием: "Трудись. Потерпи ещё. Всё будет."
Вчера обнаруженная полость во льду всколыхнула внутри бурю — как будто ледник, наконец, ответил. Как будто всё это было не зря. Надежда вспыхнула внезапно, горячо, как костёр в ночи. Сердце стучало быстро, руки тряслись от нетерпения. Ему казалось: вот-вот случится чудо. Стоит только сделать ещё несколько ударов — и он выйдет на свет, к воздуху, к жизни.
Он бил в лёд до тех пор, пока лезвие ледоруба вдруг не ушло почти без сопротивления — словно провалилось. За этой стенкой было нечто иное: не плотная глыба, не холодная глухота, а воздух.
Фрол всмотрелся. Протёр налобник, склонился ближе, осторожно выгрыз куски льда. Отверстие расширилось. Он сунул внутрь руку, потом плечо, заглянул сам.
Полость!
Сначала он не поверил. Затем — затаил дыхание.
Низкий, приплюснутый купол, может, метра три в длину и полтора в ширину, чуть ниже человеческого роста. Пустота. Настоящая. Воздух внутри застоялся, пах чуть иначе — не свежестью, а как в погребе: влажной стужей и чем-то древним. В дальнем конце — ледяная стенка, без малейшего просвета.
Он расширил отверстие и залез внутрь, разогнулся насколько позволял свод. Осмотрелся. Обшарил стены фонариком.
Никакого выхода. Просто карман. Замкнутый пузырь внутри ледника.
Восторг, вспыхнувший, как молния, начал оседать. Надежда, полчаса назад почти пьянящая, теперь потяжелела в груди, как камень. Горькое чувство, будто тебя окликнули по имени — и сразу отвернулись.
Возможно, здесь когда-то была трещина или осталась воздушная линза после таяния. Может, шёл временный поток — вода подточила лёд, создала камеру, потом поток исчез, а полость осталась.
Подарок. Или издевка.
Фрол сел на корточки. Провёл ладонью по стене, будто прощаясь.
— Не проход. Но почти — прошептал он.
Он вылез обратно в основную пещеру. Не было злости. Только усталость.
Но и пустоты в нём тоже не стало. Теперь он знал: в толще ледника есть полости и, если повезет, одна из них может даже сократить ему путь к свободе. Он почти почувствовал — как будто ледник дышит. Как будто короткий путь к свободе существует — просто ещё не показался.