Ден Гудвин – Между льдом и собой другим: хроника выживания разума (страница 9)

Сегодня день горячей каши с полбанкой тушенки и нужно использовать, особенно в его положении, каждый повод для праздничного настроения.

Фрол сконцентрировался на приятном приготовлении и поглощении обеда, а потом на короткий блаженный послеобеденный отдых.

Но блаженство в этом месте имело четкие границы, прочерченные инеем на стенах. Тепло внутри еще держалось, напоминая о съеденном ужине, но мышцы уже требовали работы, чтобы не закоченеть окончательно. Фрол поднялся, поправил фонарь и снова взял в руки инструмент. Тяжесть ледоруба привычно оттянула плечо, и как только сталь коснулась стены, уютная тишина отдыха рассыпалась.

Металл вгрызался в монолит с сухим, коротким хрустом. Каждый удар ледоруба отзывался в ладонях костяной вибрацией, проходя через предплечья к самым плечам. До ужина мир сузился до размеров вытянутой руки, освещенной дрожащим лучом налобного фонаря. В этом ледяном мешке время не текло, оно напластовывалось слоями, и он сам был лишь инструментом, размеренно вскрывающим эти слои. Десять сантиметров в час — хорошая цена за право двигаться вперед. Колючая пыль летела в лицо, мгновенно тая на горячей коже и стекая за воротник ледяными струйками, которые заставляли мышцы спины непроизвольно сокращаться.

После ужина, оставившего во рту привкус подгоревшей каши и металлической кружки, тьма за пределами туннеля стала абсолютной. Он вернулся к стене, и ритмичный стук — «кх-х-тук, кх-х-тук» — превратился в своего рода колыбельную для разума. В какой-то момент, когда монотонность работы стерла границы между бодрствованием и трансом, холодный крошево у него под ногами вдруг превратилось в мягкий, пахнущий весной снег из далекого детства.

Ему семь лет, и он роет пещеру в огромном сугробе у забора. Снег там был плотный, тяжелый, он пах мокрыми шерстяными варежками и свободой. Внезапный хлопок за спиной отрезал свет. Смех приятелей снаружи донесся приглушенно, словно через толстый слой ваты. В ту секунду, в тесноте и внезапном вакууме, к нему пришло странное, почти кристальное спокойствие. Он не испугался нехватки воздуха и не закричал. Напротив, в маленькой голове выстроилась предельно четкая логическая цепочка: это досадное обстоятельство никак не отменяет плана докопаться до забора. Но к плану добавилась новая задача — закончив работу, выйти, вычислить инициатора этой «шутки» и методично набить ему морду. Без лишней жестокости, но так, чтобы память о боли надежно страховала от повторения подобных забав.

Взрослый мужчина с ледорубом в руках замер, прижавшись горячим лбом к равнодушному льду. Этот детский отблеск справедливости — сухой, лишенной ярости, но твердой — вдруг наполнил его новой силой. Он понял, что вся его жизнь на этом дальнем Дальнем Востоке, да и вообще вся его траектория, была таким же туннелем. Люди и обстоятельства то и дело заваливали вход за его спиной, пытаясь превратить его путь в ловушку, в тупик, в повод для паники. Но секрет был в том, что «тот он», из сугроба, и «этот он», в ледяном панцире, были одним и тем же человеком.

Он снова замахнулся, чувствуя, как тепло собственного тела пульсирует в противовес мертвому холоду глыбы. Лед перестал быть преградой и стал материалом, в котором он высекал свою волю. С каждым ударом он становился «собой другим» — тем, кто не оглядывается на заваленный вход, потому что единственная реальность существует только впереди, в еще не тронутой стене. Руки работали сами, ледоруб пел свою сухую песню, и в этой темноте после ужина он точно знал: пока он продолжает копать, он абсолютно, недосягаемо свободен.

Перед сном он, как всегда, взял блокнот. Рука дрожала от усталости, но он заставил себя записать:

День 5

Сегодня обнаружил полость во льду.

Она ведёт в никуда — длинной около трёх метров, уходит в сторону от русла ручейка.

Досадно, что это не уменьшит объём работы по рубке, но сам факт её существования — маленький проблеск надежды: лёд не сплошной, а значит впереди, возможно, встретятся пустоты в направлении к свободе.

День 6. ЛЮБОВЬ ДЛЯ ЖИЗНИ - ПОЛОСТЬ ДЛЯ ЧИСТОТЫ

Просыпаясь утром, Фрол не мог ни разобрать, ни вспомнить, что ему снилось — кошмар падения в белую бездну или искажённое лицо Гены, словно под водой, смотрящее с той стороны льда, как сквозь мутное стекло или медвежья морда внизу под ним с темно синим языком или заплаканное личико маленького сына, ударившегося по его недосмотру о что-то твердое.

Дни в ледяной пещере сливались в один бесконечный, замкнутый цикл — труд, усталость, кошмары и редкие проблески надежды. Всё смешалось: утро с вечером, мысли с реальностью. Он двигался машинально, как заведённый механизм. Но механизмом он не был — он был живым. Упрямым. Испуганным. Одиноким.

Фрол злился. На себя. На свою глупую беспечность. На то, что забыл — не то, не верёвку, не лопату, что природа всегда старше. Мудрее. Жестче.

«Мы — пылинки. А ведём себя, будто хозяева. Ха-ха, пылинки с ледорубом. Господи…»

Фролу приспичило, и он вспомнил боковую полость в стенке ледника, которую обнаружил накануне. Решил: будет ходить туда. Удобнее, чем каждый раз выдалбливать ямку во льду. Да и чище — не загаживать собственную берлогу.

Простая, почти хозяйственная мера. Но в ней вдруг почувствовалось нечто большее. Порядок. Чистота. Территория жизни среди холода и гнили. Черта, за которой начинается разложение — не только тела, но и смысла.

Он сел, морщась от вони, но не отвернулся. Пахло мерзко, но не смертью. А жизнью. Напоминанием, что он — не призрак, не блуждающая мысль в белом мраке, а живой человек с работающим телом и живым животом.

И это — вернуло память.

Когда он был подростком, они с отцом ночевали в охотничьем домике под сопками. Лютый ветер, печка чадит, одеяла пахнут гарью и зверем. Утром он, мёрзнущий и злющий, полез с ведром за избу — выдолбить лунку в снегу. А отец, поправляя штаны, вдруг сказал, глядя на небо:

— Пока человек сам себе ямку роет — он не зверь. Как только начнёт гадить под себя — всё, конец.

Тогда он фыркнул и забыл. А сейчас… сейчас вспоминал. И понимал.

И ещё вспоминал, как Люба вела за собой детей мыть руки перед обедом. Тихо, без нравоучений. Просто шла — и они шли за ней. Маленькие, сопящие, с грязными ладошками, гордо подставляли пальцы под струю.

— Чистые руки — не просто правило, — как-то сказала она. — Это уважение. К себе и к тем, кто рядом.

С этого всё и начиналось. Не с подвигов, не с лозунгов — а с малого. С ямки во льду. С чистых рук. С бережной привычки не быть свиньёй, даже если никто не видит.

И даже здесь, в леднике, он мог выбрать. Мог сохранить угол, где чисто. Где живёт человек, а не тень.

Даже здесь он мог быть собой. Тем, кто роет ямку. Кто бережёт угол. Кто помнит запах мыла на ладонях жены.

Кто не сдается.

Странно, но именно в такие моменты — простые, телесные, почти животные — особенно остро вспоминалась она. Люба. Любовь. Любушка.

Не катастрофа и не пещера — а она. Как она ставила кружки на стол… Как смеялась, показывая ему тест на беременность — второй. Как накрывала ладонью его пальцы, когда он возвращался с завода с синяками и чёрными от гари руками.

Он осознал, что почти никогда не говорил ей, как сильно любит. Как просто — ему хорошо рядом с ней.

«Я всегда думал, она и так знает. А если бы нет? Если бы не успел сказать?.. Господи, я идиот. Прости.» И в этот момент, сквозь усталость и боль, в груди зажглась тихая надежда — любовь, которая согревает даже в самой ледяной пустоте. Перед сном он снова взял блокнот и записал:

День 6

Забыл многое, но не её. И это — моя сила.

Любовь — как тихий огонь в ледяной пустоте.

Когда всё вокруг кажется безнадёжным, именно она держит меня на плаву, даёт силы дышать, бороться, идти дальше.

Она напоминает, что я не один, что за стенами пещеры меня ждут, что смысл есть даже в самом тёмном туннеле.

Когда совсем темно, я закрываю глаза и представляю, как она прижимается ко мне ночью, уткнувшись лбом в ключицу.

Я помню, как она дышит.

Пока я помню это — я жив.

Пока она живёт во мне, я не могу сдаться. Это моя опора, мой свет и мой якорь.

Я должен выжить. Ради неё. Ради того, что у нас было. И будет.

Сегодня решил: буду ходить в боковую полость. Не хочу загаживать пещеру, где сплю и дышу.

Порядок — это не мелочь. Это граница между человеком и тленом.

Каждый раз выдалбливать ямку во льду — это тоже не просто про гигиену. Это про выбор.

Чистота — это форма уважения к жизни. И к тем, кто тебя любит.

Даже здесь можно выбирать — в какую сторону смотреть.

Я выбираю в сторону света. В сторону неё.

Вспомнил ванную. Нашу. Белую, с голубой занавеской в рыбках, в которой всегда чуть пахло её мылом — жасмин, ладан, что-то чуть сладковатое.

Помню звук воды — капли били о край ванны, пока она мыла волосы.

Помню пар, тёплый, как дыхание.

Как она, босая, выходила на цыпочках, завёрнутая в полотенце, и оставляла мокрые следы по кафелю.

Как садилась ко мне на колени, смеясь, с мокрыми волосами, пахнущими её шампунем.

Я тогда не понимал, что это — счастье.

Теперь — знаю. Не хочу потерять это.

Не хочу стать зверем.

Я — живой. И я помню.

День 7. ТЕНЬ КИТА - ПАМЯТЬ О СЕБЕ

Проснувшись, как обычно, по будильнику на своих командирских наручных часах, почти с закрытыми глазами Фрол проходил к крайней точке своего рукотворного ледового тоннеля и окончательно просыпался после нескольких ударов ледорубом и получения по лицу градом ледовых осколков.