Ден Гудвин – Между льдом и собой другим: хроника выживания разума (страница 6)
Он больше не тот, кем считал себя.
Не вожак. Не спасатель. Не «добродушный гигант, за которым идут».
Он — просто человек. Голый, уязвимый, смертный. Тот, кто мочится в ручей, чтобы не утонуть в собственной луже.
И в этой неприкрытой, унизительной честности — не слабость, а первая искра подлинности.
Потому что только когда роли падают, человек встречается с собой.
Даже если это больно.
Даже если — впервые.
Он смотрел на свои руки — не как на инструменты силы, не как на опору для других, а просто на руки: дрожащие, обветренные, с обломанными ногтями и потрескавшейся кожей. Впервые за тридцать пять лет он видел их без назначения. Просто себя.
И это было страшнее лавины.
Тишина вернулась. Но уже другая. Не спокойная — настороженная.
Он взял пенную сидушку и аккуратно проложил ею стенку канала. Импровизированный фильтр. Ледяная крошка больше не должна мешать. Он больше не может позволить себе ошибку.
Рубил до тех пор, пока не заныло правое запястье. Работа оказалась не просто тяжёлой — измучивающей. Сначала пытался идти во весь рост — быстро понял: это безумие. Так он выдохнется за день, пройдёт три метра и останется без сил. Сел в снег. Отдышался. Прислушался к телу.
На коленях — можно. В присяде — тоже. Но не как инструктор, который прокладывает маршрут для группы. А как зверь, который роет нору, чтобы не умереть.
Прикинул размеры. Рост — метр девяносто с хвостом. Но туннель не должен быть для роста. Он должен быть для выживания. Метр двадцать в высоту. Семьдесят в ширину. Плечи пролезут. Рюкзак — волоком. Больше — не надо. Меньше — безопаснее.
Он почти прогнал воспоминание — не потому, что оно было слабым, а потому, что оно резало, как ледяной осколок под кожей.
Тогда, три года назад, на хребте Удина, его напарник Сашка — крепкий, упрямый парень с татуировкой «Не сдавайся» на предплечье — скользнул в узкую трещину на склоне. Всё произошло за секунды: один миг он шёл рядом, насвистывая старую песню, а в следующий — исчез в щели, будто земля открыла рот и проглотила.
Они доставали его двое суток.
Рубили снаружи, в метель, на коленях, ледорубы срывали крошки льда, а внутри — слышались крики. Не зов на помощь. Не мольбы. А дикое, надрывное вытье, будто у Саши вырвали лёгкие и заставили дышать пустотой.
— Я задыхаюсь! — вопил он, — Там нет воздуха! Вы меня слышите?! Я тут умру!
Голос срывался на хрип, потом снова возвращался — ещё громче, ещё яростнее.
Фрол тогда думал: «Он не умрёт от холода. Он умрёт от страха».
И это было страшнее всего — знать, что ты рядом, что ты рубишь, что ты делаешь всё возможное, а человек ломается изнутри, как сухая ветка под снегом.
Когда его вытащили, Сашка не плакал. Он дрожал. Целыми часами сидел, прижавшись спиной к скале, и смотрел на небо, как будто боялся, что оно снова обрушится. Потом, спустя недели, признался:
— Мне тогда показалось, что я уже умер. Что это — загробный мир. И никто не придёт.
Фрол тогда хлопнул его по плечу и сказал:
— Ты жив. И всё, что с тобой было — это просто лёд.
Но сейчас, в своей собственной ледяной щели, он впервые понял, что Сашка не преувеличивал.
Паника — это не эмоция. Это разрыв связи с реальностью.
И если она врежется в голову — никакая ширина туннеля не спасёт.
Он резко тряхнул головой, как будто стряхивал паутину.
Не сейчас. Не здесь. Не со мной.
Это было не просто воспоминание — это была ловушка, расставленная воображением.
И он не собирался в неё попадаться. «Не думай об этом. Думай о стенах. О размере. О ледорубе. О воде. О ней. О детях. О чём угодно — только не о том, что ты один».
К полудню организм требовал топлива. Он достал термос: горячая рисовая каша, без тушенки. Тушенку берёг — на три дня. Пока есть силы — надо беречь запасы. Горячее оживило, но дрожь не прошла. Она сидела внутри — как зверь под кожей.
Он сел, слушая, как журчит вода. И впервые за эти дни подумал:
«Как это глупо… Погибнуть не от холода. Не от голода. А от собственной беспомощности. В луже. В нескольких метрах от воздуха».
Внезапно — жар. Не воображаемый. Почти физический.
Он вдруг вспомнил, как бывает ночью в их маленькой квартире: стены тонкие, соседи близко, дети в комнатах рядом. Люба прижимается к нему спиной, он обнимает её сзади, и сначала — только дыхание. Потом — тишина, нарушаемая лишь лёгким вздохом, чуть слышным стоном, который он ловит губами у неё на затылке. Их движения — сдержанные, почти беззвучные, как молитва. Но внутри — пламя. Такое, что разогревает кровь, будто они в бане, а не в январе. Иногда она хватает его за запястье, не отстраняясь, а только глубже вбирая в себя — и они замирают на миг, чтобы не выдать себя шепотом, смехом, вздохом. А потом — снова волна. Медленная, горячая, без слов. Им не нужно света. Не нужно слов. Только кожа, дыхание, пульс — и это всё, что нужно, чтобы чувствовать:
А теперь — лёд. Тишина. Холод, который въедается в кости.
Перед сном заставил себя взять блокнот. Запись дрожала:
День 3
День 4. ТАМ, ГДЕ НЕ ЛЁД
Фрол проснулся весь в ознобе, с телом, гудящим от боли.
Иногда ему казалось, что он не просыпается вовсе — просто переходит из одного кошмара в другой.
Во сне он снова тонул в снегу, проваливался в бездну белого, тянул руку — и ничего не находил.
Иногда — лицо Гены, искажённое, как под водой.
А иногда — её лицо, с незавершённым словом на губах, будто прерванным на вдохе, смотрящее с той стороны льда, как через мутное стекло.
Он гнал эти образы. Гнал, как мог.
Потом находил рукой ледоруб — и всё остальное исчезало.
Просыпался — и сразу шёл работать ледорубом.
Или не просыпался.
Просто вставал. Тело вставало. Он — следом.
От зари до ужина, с короткими перерывами.
Сначала — до каши и кофе.