Деми Мур – Inside out: моя неидеальная история (страница 28)

Хантер Рэйнкинг, мой ассистент во время съемок фильма «Время от времени», приехал в Нью-Мексико, чтобы помочь мне ухаживать за мамой. Мы вместе с ним сидели ночью, а утром, когда тетя Каролин брала на себя дежурство, дремали. После фильма «Солдат Джейн» у меня еще осталась физическая сила, позволявшая поднять Джинни и отнести в ванную, чтобы она приняла душ. Мама была настолько слаба, что не могла выпить свою вездесущую диетическую колу и даже поднести сигарету к губам, а ведь Джинни не могла жить без курения. Причин, чтобы отказать ей и в этом удовольствии, у меня не нашлось – в ее теле нечего было спасать. Поэтому я зажигала сигарету и подносила ей ко рту, чтобы она затянулась. Каждый раз Джинни делала глубокую и сладкую затяжку, после чего говорила со вздохом: «Ох, как же теперь хорошо». Не знаю, была ли это солидарность или способ справиться со стрессом, но я опять начала курить.

Меня всегда приводило в смятение настойчивое желание мамы быть жертвой. Но в этот раз она и правда была жертвой. В некотором смысле, думаю, это помогло ей быть самой собой. Кроме того, это помогло мне простить ее, посочувствовать, дать любовь и внимание, которых она всегда жаждала. Наконец-то Джинни получила то, о чем так давно мечтала, – заботу и внимание. И действительно, разве это не то, чего мы все в той или иной мере хотим?

Мне жаль, что у нее не было возможности понять, что чувство защищенности может исходить изнутри, от нас самих. Я знаю, Джинни так и не смогла принять тот факт, что она никем не была любима, поэтому до самого конца страдала от порицания и отверженности. Пока я заботилась о ней, успела ощутить подлинную невинность ее души. Я поняла, что она пришла в этот мир, как и все мы: желая найти счастье, быть любимой, ощутить свою сопричастность к миру. Джинни не собиралась начинать свою жизнь с того, чтобы стать вредной и небрежной, просто она не знала, как справиться со своей собственной болью. Теперь вспоминаю, какой же молодой была моя мама, когда родила меня, и думаю: «Боже мой, она же была еще совсем ребенком». Мои дочери сейчас старше, чем Джинни, когда у нее уже была я, намного старше. И в данный момент они только начинают искать свое призвание.

Под конец Джинни вела себя совсем как шестилетний ребенок – бредила во сне и настаивала, чтобы ей на Рождество подарили велосипед. А временами снова была взрослой, но не знала, что ее отец умер, и долго рассказывала, что он взял ее на вечеринку. Когда к Джинни возвращалась ясность ума, я пыталась с ней затронуть волнующие меня темы в надежде все прояснить и успокоиться. Внутри меня все еще жила маленькая девочка, которая хотела получить ответы. Джинни никогда не могла по-настоящему услышать мои вопросы или взять на себя ответственность. Она была способна сказать в ответ только: «Я бы хотела, чтобы все случилось иначе». В некотором смысле это было очень много, я бы даже сказала, чертовски больше, чем просто ничего. Это говорило о том, что она подсознательно понимала, насколько это ненормально. Все то, что случилось со мной, было ненормально.

Я начала искать в ней хорошие стороны. Джинни была очень креативной, изобретательной, могла быть гостеприимной и щедрой, всегда принимала дома гостей. Джинни могла получить от жизни гораздо больше, вместо того чтобы так прожить свои пятьдесят четыре года. Она умерла 2 июля 1998 года.

Накануне вечером приехал Брюс с детьми и остановился в отеле. Я была с ними, когда в шесть утра зазвонил телефон, я встала с постели, наперед зная, что мне сейчас сообщат. «Пожалуйста, поднеси трубку к ее уху», – попросила я тетю Каролин, а потом прошептала маме то, что давно должна была сказать: «Я люблю тебя. Любила. И до сих пор люблю».

Затем я поехала к дому Каролин – именно там, на больничной койке, у Джинни остановилось дыхание. Я провела несколько минут наедине с ней, держа ее за руку. Не заплакала тогда и не плакала, когда вышла в маленькую ванную рядом с ее комнатой, закрыв за собой дверь. И пока я стояла там совершенно неподвижно, до меня дошло, что все те эмоции, которые я испытывала по отношению к Джинни: гнев, боль, обида – были моими. И они испарились. Какими бы ни были ее проблемы, а бог свидетель – их было много, она забрала их с собой. Это был момент моего освобождения. Меня захлестнуло сострадание к той боли, которую она испытывала всю свою жизнь и которую никак не могла преодолеть. Мне было жаль этого раненого ребенка – ее эмоциональный уровень всегда был как у подростка. Это понимание позволило снисходительнее относиться к себе и перестать упорно работать над собой, чтобы не стать такой, как моя мать.

Я пробыла в ванной где-то три или четыре минуты, но когда открыла дверь, то почувствовала настоящее спокойствие, готовность вступить в новый этап моей жизни. Я сбросила с себя такое тяжелое бремя, что даже почувствовала легкое головокружение.

Говорят, нет ничего необычного в том, что в браке супруг сначала видит в своем партнере любовника и лучшего друга, а со временем просто живет с ним по привычке. Именно это и произошло со мной и Брюсом. Только мы едва успели побыть парой, прежде чем стали родителями. В первый же год наших отношений страстное и мгновенное увлечение друг другом переросло в полноценную семью, но, когда реальность дала знать о себе, не знаю, действительно ли мы знали друг друга. Наша жизнь превратилась в согласование повседневных вопросов и регулирование рабочих графиков.

В некотором смысле, я думаю, частые и долгие разлуки поспособствовали более длительному существованию нашего брака. После рождения Таллулы я снялась в восьми фильмах, как и Брюс. Производственная компания Moving Pictures, которую я основала, как раз начала набирать обороты в своем развитии. Помимо всего этого у нас были дети – три маленькие девочки в возрасте до десяти лет, и они были нашим главным приоритетом. Неудивительно, что у нас почти не было времени друг на друга.

У каждого из нас полным ходом развивалась карьера, и это был идеальный отвлекающий маневр для взаимоотношений. Когда мы были вместе, то уделяли внимание детям и старались сосредоточиться на них. Я думаю, Брюса мучили терзания по поводу нашего брака, на протяжении всей совместной жизни он относился к этому неоднозначно – по крайней мере, я это чувствовала. Сначала я испытывала боль за него и разочарование за себя, а потом, в конце концов, глубокую обиду. Мы все хотим быть желанными и уверенными в человеке, а он не мог дать мне этого, потому что сам не знал, чего хочет. Честно говоря, думаю, что мы оба с самого начала были больше одержимы мыслью иметь детей, чем тем, чтобы быть парой, – и в конечном счете дети были и всегда будут тем, что нас объединяет.

Конечно, его неоднозначное отношение к браку было не единственной нашей проблемой. Некоторые черты характера Брюса были схожи с чертами характера моей матери – они оба были непредсказуемы, иногда импульсивны, что заставляло меня чувствовать себя неуверенно. Я никогда не знала, в каком настроении он будет, изменилось ли его отношение ко мне со вчерашнего дня. Мне было не привыкать, ведь я жила с Джинни, поэтому я вновь пустила в ход свой механизм адаптации, только теперь использовала его в отношениях с Брюсом, в результате чего стала полностью самодостаточной. Тот же танец, но другой партнер.

Я всегда сооружала вокруг себя своего рода «эмоциональный блок», вроде рва вокруг замка, чтобы не зависеть от него и не быть слишком уязвленной. Мне даже в голову не приходило, что сила и независимость могут быть слабостью, пока однажды Брюс не пришел в мой кабинет (бывший спортзал) и не сказал:

– Знаешь, я чувствую, что, если бы меня здесь не было, ты бы просто продолжила работать дальше, и глазом не моргнув.

«Он прав», – подумала я. Защитные доспехи, к которым я привыкла, были настолько надежными, что не позволяли ко мне пробиться. И я осознала, правда, слишком поздно, что это была не только защита, но и ограничение. Я поняла, что, не показывая свою потребность в чем-то, лишаю Брюса шанса обеспечить ее. То, что я с детства не хотела быть обузой для кого бы то ни было, на самом деле означало, что я не хотела показать себя слабой. Когда Брюс спрашивал: «Ты не возражаешь, если я…» – ну, например, он собирался отправиться ночью с ребятами в Лас-Вегас или устроить еще один концерт с его группой, – я всегда без малейшего колебания говорила: «Давай, с нами ничего не случится». И в глубине души он понимал, что его присутствие не имеет значения. Что он мне не нужен.

Мы с Брюсом оказались в ловушке. Он чувствовал себя выставленным за дверь из-за моей уверенности в себе, и это причиняло ему боль, с которой он не мог смириться и которая подпитывала его неоднозначное отношение к нашему браку. Моя реакция на его неуверенность была такой же болезненной, как и на мою собственную, с которой я не могла справиться, что подпитывало мою самозащитную независимость. И так далее до бесконечности.

Пока я ухаживала за мамой, мы решили расстаться. Решение приняли вместе, когда он с девочками приехал ко мне в Нью-Мексико. Мы хотели подождать и не объявлять об этом публично, пока мама не умрет, чтобы ее похороны были сосредоточены исключительно на ней, как это и должно быть. Не хотелось испытывать отвлекающий натиск СМИ, которые неизбежно будут искать любую информацию по поводу нашего разрыва. Мы знали, что таблоиды будут преследовать нас, независимо от того, каким образом станет известна эта информация. Но полагали, что объявим об этом сами, вместе, когда будем готовы как семья – это имело бы другую энергетику.