Дед Скрипун – Уйын Полоза. Книга первая (страница 16)

Они спустились со ступеней, и им на встречу встал, и улыбнувшись поклонился тот парень, на которого до этого указывал Угрюм.

— Утро доброе, честной компании. — Сощурил он хитрые глаза.

— И тебе Зануда не хворать. — Буркнул Угрюм. — Мы тут Профессора ищем, не знаешь о нем чего?

— Нет. — Он задумался. — Да кому этот дед нужен? Набухался наверно на радостях, что разбогател, да дрыхнет где-нибудь под кустом.

— Узнаешь, что про него, маякни мне, я хорошо заплачу. — Угрюм потянул Максима в сторону. — Пошли. Там, на отшибе, у реки, землянка Помело, они с Оторвой на выселках обитают. Огород у них, и поле картошкой да свеклой засеянное, местные фермеры они у нас, талант к сельскому хозяйству прокачан прилично. Думаю, что сейчас должны быть дома.

Солнце уже обжигало кожу дневным зноем. День подкатился к зениту, и поливал местность летним жаром.

Странное место, этот Уйын, тут нет смены времен года, в привычном нам понимании. Где-то нескончаемое лето, где-то угрюмая осень, где-то сугробы и мороз, ну а есть места, где, не останавливаясь поют соловьи, прославляя весну.

Бывает так, что изнываешь от жары, сделаешь несколько шагов, и уже рискуешь превратится в сосульку на январском морозе.

Погода, конечно же не статична, и меняется, но только согласно хозяйствующему на данной территории календарю, и подходящему этому времени климату. Если где-то сейчас бушует снежный ураган, закручивающийся каруселями вьюги, то буквально рядом полный штиль летнего зноя, или мелкий и нудный осенний дождь. К такому сложно привыкнуть, но придется. Максиму тут жить, и он сам сделал такой выбор.

Землянка Помело находилась недалеко от реки, на обрыве, на краю довольно большого поля, где во всю цвела картошка. На улице никого не было, полуденный зной видимо загнал хозяев домой, пережидать жару.

Угрюм грохнул кулаком в двери полуземлянки, полуизбы, что, по его мнению, называлось: «Постучался», и толкнув ее плечом, ввалился внутрь.

— А ну опусти ствол, а то я тебе его запихну в неприличное место. — Раздался его злобный рык. — Заходи, Художник, нам тут рады.

Полусумрак землянки, внутри довольно чисто, под самым потолком маленькие продолговатые окна. Большой зал с круглым, деревянным столом, и тремя стульями по середине, пол, желтой, чисто выскобленной доски, с вязанным крючком из лоскутов ткани ковриком. У стенки лавка, где сидит красивая черноволосая женщина в брючном, сером холщовом костюме, с двустволкой на коленях, и зло поглядывает на гостей, удивительной синевы глазами, из-под нахмуренных бровей.

— Не зыркай. Я в своем праве. Вы когда тут селились, давали согласие на мои внезапные посещения, это не моя прихоть, а безопасность всего поселения. Если передумали, то никто держать не будет, мир большой, места вам и в другом месте найдется, а тут другие поселятся, может менее жадные. — Сел рядом с ней Угрюм. — Где Помело?

— В лес ушел. Жердины рубить. Кабаны повадились каротоху копать, сала настреляли уже полный ледник, а они все прут и прут, надо загородку ставить, а то без урожая останемся. — Она отвернулась от неожиданного гостя, и буркнула в сторону. — Чего приперся-то? Мы ничего не нарушали, живем мирно, не бузим, и никому не мешаем. Делать что ли нечего? Или по мне соскучился? — Она повернулась, и игриво сверкнула глазами. — Ну так у меня мужик есть, состоятельный, а ты «Гуляй-ветер в голове», все о других заботишься. И не проси, я ради тебя своего Помелошу не оставлю.

— Дура! Нужна ты мне. Я по делу пришел. Вот Художника вам представить, очень этот парень с твоим мужем познакомится хочет. Вопрос у него к нему, да и у меня тоже есть о чем спросить. — Он ехидно хмыкнул. — Так, когда говоришь мужик-то вернется? Не досуг мне его ждать. Времечко мое дорого, вас много, а я один. Может проводишь до леса, где он жердины рубит?

— По чем мне знать, где его носит. — Огрызнулась Оторва поставив двустволку между ног. — Вам надо, вы и ищите, а я отдыхать домой пришла, целое утро на поле, и вечером еще мотыгой махать, а ночью кабанчиков пугать. Картошечку-то все трескать любите, а помочь ни у кого желания нет.

— Платили бы прилично за помощь, и нашлись бы люди, а жадные, они всегда в убытке. Вы жадные, вот и корячьтесь сами, и не скулите о помощи. — Встал Угрюм. — Пойдем художник, знаю я тут одну делянку, где может быть наш сбежавший от разговора свидетель. Далеко он не пойдет, не дурак жердины таскать на себе черти знают откуда, транспорта у нас нет, не город.

— И ничего он не сбегал, по делу пошел, ты же не предупреждал, что зайдешь. — Встала вместе с хозяином поселения женщина. — Найдете, скажите пусть домой идет немедля, насос поливочный сломался, чинить надо. Механику платить, а где он камешки припрятал, не знаю. Одни расходы, и никакого прибытку с этого фермерства.

— Вот, смотри Художник, это к нашему с тобой давешнему разговору. Даже жене мужик не доверяет, а ты говоришь… — Едва они вышли из землянки, вздохнул Угрюм, и устало махнул рукой. — Устал я Художник. Живу по инерции. Надоело все. Покоя хочу. Такого покоя, как у друга моего. Прав корешок мой был во всем. — Он замолчал, и пошел не оглядываясь вперед.

Максим не стал расспрашивать. Зачем, ведь Угрюм говорил это не ему, а скорее самому себе, пытаясь в чем-то убедить терзающуюся душу сомнениями, и принять непростое решение. Гвоздев пошел следом, задумчиво посматривая на ссутулившуюся спину.

Местность поменялась неожиданно, и вся сразу. Вот вроде бы все тот же смешанный лес, те же елки, березы, те же кусты, и трава, но и в то же время все совершенно другое. Только что был разгар лета, и вот уже желтые листья первой половины осени. Резкий, ошеломительный переход, ведь границы изменений не видно, даже намека нет. Один шаг, и ты уже в другой реальности. Жаркое солнце моментально закрылось низкими, свинцовыми тучами, и перестало согревать тело, а холодный ветер, крутанув опавшие листья, зябью пробежал по коже.

Максим остановился, ошеломленно рассматривая под ногами куст брусники, с налитыми соком, бордовыми ягодами, а под ним гриб, обычную сыроежку, с приклеившейся к шляпке, спящей улиткой.

Где-то далеко, на грани слышимости, закуковала кукушка, отсчитывая кому-то остатки жизни, и только ее «Ку-ку», и легкий шепот первой облетающей на ветру листвы, готовившегося к зимней спячке леса, нарушал тишину.

Угрюм, поглощённый своими думами, не обращая внимания на остановившегося спутника, уходил все дальше и дальше, и поэтому Максиму пришлось перейти на бег, чтобы его догнать. Неожиданно пошел мелкий, моросящий, больше похожий на пыль дождь.

— Мисы ушли, это плохой знак. — Неожиданно остановился Угрюм.

— Кто? — Не понял Максим.

— Мис-хумы говорю, собак их не слышно. Обычно они начинают тявкать при приближении чужаков, а сейчас тихо. Плохо это. Вон за той грядой. — Хозяин поселения указал кивком головы направление. — Менквы кучкуются, и видимо лесные люди знают, что скоро начнется нашествие, вот и ушли от греха подальше, какие бы они сильные небыли, но с менквами не совладают. Оружие нам нужно Художник. Очень нужно, иначе конец всему. — Он развернулся, и вновь молча пошел вперед, и Максиму ничего не оставалось, как последовать за ним. Хотелось парню поговорить о произошедших внезапно изменениях в природе, но он посчитал, что сейчас не время.

Делянка, о которой говорил Угрюм, оказалась простым орешником. Потянуло дымком от костра, и скоро путники вышли к небольшому, на одного человека лагерю на живописной полянке, около хрустального ручья.

Булькал кипятком котелок, а рядом, свернувшись калачиком, мирно спал человек. Рядом с ним, нарубленные, связанные в пучок, готовые к переноске жерди орешника.

Угрюм сел рядом со спящим, подкинул в костер из-под ног ветку.

— Чайком не угостишь? — Хмыкнул он.

Мужчина тут же подпрыгнул, словно и не спал вовсе, и резко выхватив из кобуры револьвер, молниеносно направил его в сторону нежданного гостя, увидел Максима, и прицелился уже ему в грудь, быстро передумал, и вновь нацелился на первого, затем видимо осознал, что его побеспокоили не враги, и кинул оружие в кобуру.

Высокий, рыжий, с коротко постриженной бородой, голубые глаза смотрят безучастно, с какой-то ленцой, голос певучий, размеренный.

— Мог бы и пристрелить. — Он сел и зевнул. — Ты, Угрюм, когда-нибудь доиграешься со своими выходками. — Он невозмутимо вытащил из мешка, совсем еще недавно служившего ему подушкой, кулек, отсыпал в ладонь содержимое и бросил в бурлящий кипяток. — Чашка у меня одна, так что не обессудьте, чай будем пить по очереди. — Он оторвал взгляд от котелка, и перевел на хозяина поселения. — Чего от меня так срочно понадобилось, что даже сюда пришел?

— О чем с Профессором разговаривал? — Задал вопрос, без всяких прелюдий Угрюм, не отрывая взгляда от занявшейся пламенем, подкинутой им в костер ветки.

— С кем? — Поначалу не понял Помело, а потом вдруг до него дошло о ком идет речь, и он хмыкнул. — Со Скрипухой что ли? То же мне Профессора нашли. — Да, ни о чем. Попросил его с Художником познакомить, они вроде как кореша… Тот пообещал. Сказал, что как только тот очнется, так сразу и сведет, и что сам ждет этого момента, чтобы «Слово», передать. Такой весь важный был, загадочный. Я выяснять, что за «Слово» такое не стал, не мое дело, ты же знаешь мой принцип: «Меньше знаешь, лучше спишь». Расплатился с Шашлыком за пиво, и ушел. Вот и весь наш разговор.