В описанных ситуациях результат одинаков: человек не убеждается, статус-кво сохраняется. Пока слушатель не примет все части обвинения, – это случилось, это неправильно, это важно, – он будет воспринимать слова жертвы как ложные или маловажные, а действия абьюзера – недостаточными для обвинений в насилии. Эти три механизма занижения могут наслаиваться друг на друга, и часто они сливаются воедино, но даже одного из них достаточно, чтобы обесценить обвинение.
С занижением доверия сталкивается большинство женщин, обвиняющих мужчин в насилии. И чем влиятельней обвиняемый мужчина, тем неизбежнее подозрительность в отношении жертвы. Еще раз отмечу: жертвы мужского пола в равной степени рискуют столкнуться с занижением доверия. Но в этой книге я сосредоточусь на тех, кто особенно угрожает патриархату, – на обвинительницах. Когда в патриархальном обществе на кону оказываются мужские сексуальные прерогативы, доверие к женщинам занижают с особой силой.
У занижения доверия есть обратная сторона – то, что я называю завышением доверия. Вместе занижение и завышение определяют комплекс доверия. Как и занижение, завышение распространяется на все три утверждения, сопровождающие заявление о насилии. Благодаря этому обвиняемых редко привлекают к ответственности, а лояльные к ним системы продолжают функционировать.
Все это может казаться естественным и неизбежным. Мы настолько привыкли распределять доверие между мужчинами и женщинами именно так, что часто просто не задумываемся над справедливостью этого соотношения. И все же это очень важная часть механизма комплекса доверия.
Наше общество предоставляет влиятельным мужчинам скрытые преимущества. Как сказала мне философ Лорен Лейдон-Харди, нас учат «приписывать избыток доверия» этим мужчинам. У них есть право на последнее слово в суждениях о событиях прошлого, а также в определении их важности и значения. Я бы сказала, что доверие к ним очень сильно завышено. И это завышение «социально нормативно», как выразилась Лейдон-Харди, подразумевая, что «карта», по которой мы коллективно ориентируемся в жизни, требует от нас снова и снова признавать мужской авторитет – авторитет не только в принятии решений, но в понимании устройства мира.
Если сопоставить отношение к обвинению и отношение к отрицанию виновности, наша реакция на обвинение часто будет излишне скептична, а на отрицание – чрезмерно доверчива. Эту реакцию проще всего отследить в типичном противопоставлении «он сказал – она сказала». Но не все обвинения отрицают: порой обвиняемый не может предложить другую версию событий или признает свою вину. Но даже в этом случае доверие к нему может быть колоссальным – только теперь в вопросе вины (это была не его ошибка, он не виноват) и важности (он слишком значимый человек, чтобы страдать от последствий своих действий).
Когда мы обвиняем предполагаемую жертву или безразличны к ее страданиям, дисбаланс при распределении внимания к участникам истории особенно ощутим. Каждый из механизмов занижения доверия к обвинительнице соотносится с механизмом завышения доверия к обвиняемому. Пока слова первых будут отрицать, а их самих – обвинять и игнорировать, вторых будут поддерживать, оправдывать и чрезмерно ценить.
Мы можем даже не замечать, как автоматически доверяем неправдоподобным опровержениям обвиняемого. Как оправдываем его, перекладывая вину на жертву. Или как не считаем его поступок достаточно серьезным, чтобы что-то предпринять. Но чрезмерное доверие подозреваемому ведет к снижению доверия к жертве.
И в этом нет ничего удивительного, поскольку занижение и завышение доверия произрастают из одного корня – комплекса, распределяющего доверие по осям власти.
Роуз Макгоуэн[14] – женщина, которая запустила процесс низвержения Харви Вайнштейна. В определенных кругах о проступках продюсера знали уже десятки лет, но никто не обвинял его публично. Ситуация начала меняться осенью 2016-го года, когда актриса и активистка Макгоуэн написала в Twitter, что ее изнасиловал некий «глава студии». До этого треда добрались ведущие журналисты, которые еще на ранних этапах своей карьеры занимались репортажами о Вайнштейне и писали, что он мог изнасиловать множество женщин. Год спустя журналисты Джоди Кантор и Меган Туэй в New York Times и Ронан Фэрроу в New Yorker опубликовали сенсационные разоблачения преступлений Вайнштейна.
В своих мемуарах «Смелая»[15] Макгоуэн описывает, как в 1997-ом году ее пригласили на деловую встречу во время кинофестиваля Sundance[16], где проходила премьера ее фильма. Вайнштейн, именуемый в мемуарах «Монстром», работал в своем огромном гостиничном номере, где и проходила эта встреча. Когда все закончилось, продюсер сказал, что проводит Макгоуэн. Но вместо этого, как рассказывает актриса, он затащил ее в джакузи и принудил к оральному сексу. Из отеля она вышла в состоянии шока.
«Я поняла, что моя жизнь никогда не будет прежней», – пишет она.
Тогда Макгоуэн не могла предположить, что по меньшей мере 100 женщин, из которых 20 будут называть нарушительницами тишины, в конечном итоге обвинят Вайнштейна в сексуальных домогательствах или насилии. Самой Макгоуэн потребовалось почти два десятилетия, чтобы выдвинуть обвинения и запустить этот процесс. Но в 1997-ом году она считала, что продюсер изнасиловал только ее, и предпочла никому не сообщать об этом. Как и многие жертвы – известные и неизвестные, обвиняющие и не обвиняющие влиятельных мужчин, – она, сама того не заметив, впитала идею комплекса доверия и не поверила себе:
– Я все вспоминала, как накануне он сидел позади меня в кинозале, – говорит актриса. – Не то чтобы мне показалось, что в этом виновата я, но… все выглядело так, будто я сама отчасти его соблазнила. От этого мне стало еще хуже, и я почувствовала себя еще более мерзко. Я знаю, что другие жертвы чувствуют то же самое. Мы вспоминаем пережитое снова и снова, обвиняя себя, пытаясь представить, как все могло измениться, если бы что-то сложилось иначе.
Макгоуэн хотела обратиться в полицию, но одумалась:
– Было ясно, что, расскажи я об этом публично, Монстру бы ничего не было, а вот мне… я бы никогда больше не смогла работать, – рассуждает она.
Тогда актриса предположила, что мощное окружение Вайнштейна с его связями в Голливуде, СМИ и политике будет его защищать.
«И это логично, – пишет она. – Это просто бизнес. А я – просто очередная девочка».
Почти два десятилетия спустя, когда Вайнштейн понял, что Макгоуэн больше не может молчать, он собрал команду юристов и шпионов, чтобы начать кампанию по ее дискредитации. Как потом сообщат Кантор и Туэй, Лиза Блум, юрист, успешно продавшая свои услуги Вайнштейну, хотела помочь ему в битве с Роуз Макгоуэн и «с остальными Розами мира». В своей записке Вайнштейну Блум предложила «провести ответную онлайн-кампанию, чтобы дать ей отпор и выставить ее патологической лгуньей». Блум также предложила разместить в интернете «статью о том, что актриса постепенно сходит с ума, чтобы этот материал был первым в выдаче при поиске ее имени в Google и тем самым подрывал ее авторитет».
Кампания сработала. Как выразилась Макгоуэн: «Они очень, очень хорошо поработали. И люди хотят верить в это, понимаете? Так им проще смириться с тем фактом, что произошло что-то ужасное. Ночью они закутываются в свои одеяла и сладко засыпают, уверенные, что такое бывает только с плохими людьми, но это не так».
По словам Макгоуэн, сразу после изнасилования новости о случившемся каким-то образом «распространились по Голливуду, как лесной пожар», и она оказалась в черном списке индустрии:
– Казалось, каждая сволочь в Голливуде знала, что в какой-то момент я была уязвима и меня осквернили. И наказали за это именно меня. Ощущалось это так, будто меня насиловали снова и снова. Все просто хотят держаться от насилия подальше, чтобы им было спокойней, – замечает Макгоуэн.
Чтобы сексуальных притеснений не существовало, «розы этого мира» необходимо затоптать.
Уровень доверия общества к обвинительницам меняется в зависимости от характеристик самой жертвы. Обвинения женщин из маргинализованных, менее статусных или уязвимых групп обычно кажутся еще более сомнительными. Имеют значение социальный класс, карьера, миграционный статус, наличие вредных привычек, сексуальный опыт и сексуальная ориентация. И особенно важна раса, которая «неотделима от пола», как подметила правовед Трина Грилло.
Как правило,
мы больше доверяем тем, у кого больше власти.
Если предполагаемая жертва уже находится в относительно невыгодном положении, она проигрывает, а обвиняемый, который уже занимает относительно привилегированное положение, выигрывает.
Но есть одно примечательное исключение. Когда белая женщина заявляет о сексуальном насилии со стороны темнокожего мужчины, наделенные властью белые охотно ей верят. Как писала историк Эстель Фридман: «Ничто лучше не иллюстрирует идею расового превосходства, чем реакция на изнасилование». Миф о темнокожих сексуальных преступниках и беззащитных белых женщинах закрепился еще во времена рабства, когда обвинения в изнасиловании против темнокожих мужчин, какими бы необоснованными они ни были, обычно использовали для оправдания жестокости белых – как в рамках правовой системы, так и за ее пределами. Пока обвинения в изнасилованиях стратегически использовали против темнокожих, белым разрешалось безнаказанно насиловать своих рабынь. Фридман выяснила, что к концу XIX века понятие изнасилования определялось двумя наборами представлений о расе:
