Дебора Туэрхаймер – Обвиняя жертву. Почему мы не верим жертвам и защищаем насильников (страница 5)

«Нашим женщинам всегда приходилось расставлять приоритеты в пользу общей расовой борьбы, иногда жертвуя достоинством и безопасностью. Но если сегодня они осмелятся сказать хоть одно дурное слово о темнокожих насильниках, их обвинят в неверности нашему наследию и культуре», – пишет журналист Джамиль Смит.

В мире, где о насильниках заботятся больше, чем о жертвах, у темнокожих женщин еще больше причин молчать, ущемляя собственные интересы.

Независимо от расы небелых жертв обычно ставят ниже их обидчиков. «Небелые женщины занимают совсем другое положение в экономической, социальной и политической сферах общества», – пишет профессор права Кимберли Уильямс Креншоу, которая ввела термин «интерсекциональность»[19], чтобы подчеркнуть, насколько важно учитывать пересечение идентичности и неравенства. Будь обвинительница темнокожей, латиноамериканкой, азиато-американкой или мусульманкой, ее социальный статус, раса, религиозная принадлежность и многое другое будут влиять на доверие к ней и ее словам.

Женщины коренных народов сталкиваются с занижением доверия примерно так же, как и другие небелые женщины, но здесь есть свои особенности. Профессор права, лауреат стипендии Макартура[20] и представительница народа маскоги (крик)[21] из штата Оклахома Сара Дир посвятила более двух десятилетий помощи жертвам гендерного насилия среди коренных народов, которых она называет «не просто самыми виктимизированными, но и самыми подлинными жертвами, первыми жертвами политического и политизированного сексуального насилия». Показатели насилия над женщинами коренных народов ошеломляют: по государственным подсчетам, больше половины из них хотя бы раз в жизни подвергается насилию. В некоторых общинах, особенно в отдаленных деревнях, эти показатели еще выше.

– В их жизни насилие скорее произойдет, чем нет, – говорит одна из активистов в области охраны здоровья женщин в резервации племени янктон-сиу[22] в Южной Дакоте.

Чиновники настолько занижают доверие к жертвам среди коренного населения, что пережившим насилие кажется, будто рассказ о произошедшем ни к чему не приведет. Эти женщины прекрасно осознают, что их просто никто не станет слушать.

– Когда ты слышала или своими глазами видела, как мама, сестра или тети рассказывают о насилии, и никто ни черта не делает, то как ты можешь решить, что в твоем случае все будет иначе? – спрашивает Дир.

Обычно племенные общины территориально обособлены от сотрудников правоохранительных органов, ответственных за их защиту, и присяжных, которые теоретически должны выносить вердикт по их делам. В континентальных штатах обычно именно федеральные власти занимаются расследованиями сексуального насилия среди коренного населения, а не сами племена, поскольку последние не имеют возможности наказать нарушителей не из коренных народов (которые, повторюсь, ответственны за большинство случаев насилия женщин из их племен). Это создает ощущение оторванности и подчеркивает безразличие чужаков, ответственных за расследование дел, к страданиям этих женщин.

Местные правоохранительные органы также равнодушны к проблемам женщин коренного населения. Несколько отделений полиции Аляски уже обрели дурную славу за нежелание рассматривать жалобы на сексуальное насилие. Показательны наблюдения Гретхен Смолл, которая служила в полиции города Ном в середине 2000-х. Она рассказывает, как вскоре после поступления на службу поняла, что ее отделение постоянно отклоняет заявления от женщин коренного населения. Из раза в раз полиция обвиняла и игнорировала их.

Смолл вспоминает, как женщина из коренных племен сообщила, что выпивала в баре, а потом проснулась в гостиничном номере с несколькими мужчинами. Один из них рассказал, что, пока она была без сознания, пятеро других неоднократно ее насиловали. Выслушав рассказ жертвы, Смолл вернулась в полицейский участок и приступила к расследованию, но двое коллег-офицеров сказали ей, что этот эпизод не был изнасилованием, ведь обвинительница была пьяна. Когда Смолл напомнила им, что секс с жертвой в бессознательном состоянии считается преступлением, офицеры «засмеялись и указали мне на стопку дел», объяснив, что «если у жертвы «были эпизоды употребления алкоголя или случайных связей», дело «никогда не будут расследовать».

В Номе, как и везде, веры в то, что насилие произошло, недостаточно, чтобы начать действовать. Адвокат одной из местных жертв заметил устоявшееся «представление, закрепившееся и в правоохранительных органах, и среди самих членов сообщества: если с человеком происходит нечто подобное, то… он сам виноват».

Порицание – не единственный механизм занижения доверия к жертвам коренных народов.

Отдельная проблема – равнодушие. Многие полицейские совершенно безразличны к тяжелому состоянию жертв.

По словам Смолл, однажды ей приказали прекратить расследование в отношении белого мужчины, подозреваемого в изнасиловании 14-летней девочки из коренного населения Аляски.

«Он не по девочкам, – вспоминает Смолл слова сержанта. – Он просто спаивает женщин в баре и отвозит их в тундру, чтобы заняться сексом… Он хороший парень».

После этого и других случаев Смолл вынудили признать, что «женщины коренного населения здесь ничего не значат». Более того: некоторые адвокаты призывали их не сообщать о насилии.

Больно это признавать, объясняет Сара Дир, но желание выступить с показаниями лишь усугубляет травму [от нападения], когда тебе никто не помогает.

И для многих жертв – не только среди коренного населения – отсутствие поддержки больнее самого насилия.

Жертвы из маргинализованных групп готовы к тому, что их слова пропустят мимо ушей. Как написала одна транс-женщина, которая решила не сообщать о насилии:

«Пока многие жертвы сталкиваются с недоверием, транс-жертвам грозит особое непринятие, поскольку какая-то часть общества думает, что трансгендерные люди «слишком отвратительны», чтобы их насиловали. Поэтому я молчала».

Чем меньше жертве доверяют, тем больше у нее причин молчать.

Несмотря на то, что обвинительницам доверяют в разной степени в зависимости от целого ряда причин, всех их объединяет одно: отсутствие разбирательств после заявления об абьюзе похоже на повторное насилие. И часто жертвы продолжают молчать, чтобы общество их не отвергло. Молчание пережившей насилие – результат того, что я называю ожидаемым занижением доверия.

Эбби Хонольд родилась и выросла в Миннесоте с пятью братьями и сестрами в семье среднего класса. Она поступила в Миннесотский университет, который окончила в 2017-ом году, пройдя «долгий и неприятный» путь.

Несколькими годами ранее Хонольд изнасиловали в бессознательном состоянии.

Я чувствовала, что это полностью моя вина, – объясняет она, добавляя, что до нападения принимала наркотики вместе со своим насильником. – Казалось, что во всем виновата только я. И если я сама так думала, то что бы сказали копы?

До нашего разговора о случившемся знали только несколько ее друзей и врач.

Девушка отказалась обратиться в полицию, и это связано с другим мужчиной в жизни Хонольд, Дэниелом Дрил-Меллумом, который изнасиловал ее примерно за год до этого. В тот раз все было иначе: после нападения Хонольд отвезли в больницу на скорой помощи. Она подала заявление в полицию и не считала себя виноватой – по крайней мере, сначала.

Но с заявлением обошлись довольно небрежно: Хонольд приняли за обманщицу, пожалевшую о сексе по обоюдному согласию. После этого Хонольд снились кошмары, в которых она звонила по номеру 911, но никто ей не отвечал.

Первое изнасилование было крайне жестоким. Через дорогу от места, где это произошло, сотни студентов отмечали итоги футбольного матча между Миннесотой и Айовой. Хонольд познакомилась с Дрил-Меллумом через общего друга и согласилась сходить к нему домой, чтобы помочь принести водку на вечеринку. Как только они вошли, Дрил-Меллум затащил Хонольд в спальню и, несмотря на сопротивление, грубо снял с нее одежду, оставив царапины на ногах.

«Я просто оторопела», – объясняла позже Хонольд. Он бросил ее на кровать и насиловал (анально и вагинально), кусал и душил, пока она ненадолго не потеряла сознание.

«Я думала, что умру, но перспектива не казалась такой плохой, ведь тогда все это закончится».

Но когда насильник оставил ее, и Хонольд сказала, что уходит, он вновь над ней надругался.

– В этот раз я изо всех сил пиналась, вырывалась и пыталась встать, потому что понимала, через какой ужас мне предстоит пройти, – сказала девушка.

Когда Хонольд наконец удалось сбежать из квартиры, она запаниковала. Стоял солнечный и ясный полдень, и она вернулась на вечеринку.

«По мне было видно, что что-то случилось. Волосы растрепаны, одежда измята, макияж размазан слезами. Ко мне начали подходить студенты… И я слышала, как некоторые из них говорили что-то вроде: «Боже, думаете, ее изнасиловали или что-то типа того? Какой ужас». Даже слышать об этом было отвратительно, так что я свернулась калачиком… И просто начала плакать».

Кто-то из студентов посоветовал Хонольд позвонить 911, что она и сделала. Сначала приехала полицейская машина, а затем – скорая помощь. Как рассказала мне девушка, полицейские посоветовали ей ехать в больницу без друзей, потому что они могли повлиять на ее восприятие произошедшего. Ей не разрешили позвонить маме.