Дебора Леви – Человек, который видел все (страница 34)
– Ну да, похоже на правду.
Творилось что-то странное. У брата были мокрые глаза. Теперь, когда я произнес это вслух, слова трудно было затолкать назад, тихонько сделать вид, что ничего не случилось. Он был тупым уродливым психом.
– Вовсе это не правда, – сказал я Мэтту в своей голове. – Само то, что мы братья, уже не похоже на правду.
– Ты что-то говоришь. – Мэтт подошел ближе и прислушался. – Нет, ты поешь. Поешь «Пенни-Лэйн». И я услышал, что из моего рта вырывается голос, тонкий и слегка надтреснутый. Совсем слабый по сравнению с тем, как все вокруг громко шумело. Грохотали часы на стене в больнице на Юстон-роуд. И часы на стене дачи в ГДР. Где Луна стояла на стуле, раскинув руки, и пыталась объяснить мне, что выхода у нее нет. А печальнее всего тикали часы на стене деревянного домика на Кейп-Коде. И наручные часы моего отца тоже до сих пор шли у него на запястье. Я пел, глядя в мокрые синие глаза своего брата.
После он снова отошел к раковине.
– Хочешь, чтобы я сказал что-нибудь от тебя на похоронах?
– Я сам скажу. Через неделю меня отпустят домой.
– Кто это тебе сказал?
– Ночная медсестра. И Райнер подтвердил.
Мэтт стал застегивать молнию на куртке. Возился очень долго и, кажется, полностью сосредоточился на этом процессе. На застежке не хватало нескольких зубчиков.
– А ты? – спросил я. – Сам ты что скажешь?
– Пару слов.
– Например?
Длинная лампа под потолком осветила его печальное лицо. Он показался мне огромным лысым ангелом.
– Расскажу немного о прошлом, – ответил он. – Папа, тебе пришлось в одиночку воспитывать сыновей. Ты вырос в Восточном Лондоне…
– В не самой благоприятной обстановке… – подсказал я. – В такой бедности, что однажды тебе даже пришлось продать на рынке свою собаку.
Мэтт через силу улыбнулся.
– Точно, – сказал он. – В Ист-Энде был такой рынок. Там можно было продать домашних животных, если их больше нечем было кормить.
Я продолжил вещать, лежа в постели.
– Папа, после войны ты свежевал дохлых лошадей и раздавал мясо бедным.
– Не делал он такого.
Мэтт все еще возился с молнией на куртке. Дергая замочек вверх, он произнес:
– Папа, ты работал не покладая рук. Зимой в нашем доме было тепло. Мы ни в чем не нуждались. Кроме матери. В четырнадцать ты прочел Карла Маркса. – Мэтт запнулся. – Не поможешь мне в этом месте? Я не читал
Он выдернул из кармана ручку. Маленькую, размером с его мизинец, с логотипом строительной компании.
Я откашлялся. Подсолнухи в вазе уже увяли.
– Марксу было всего двадцать девять, а Энгельсу двадцать семь, когда они вместе написали «Манифест коммунистической партии». А мы с тобой, Мэтт, чем занимались, когда нам было под тридцать?
– Лучше не вспоминать. – Мэтт сунул ручку обратно в карман.
А в следующую секунду его в палате уже не было. В соседней комнате кто-то заплакал. Медсестра-ирландка бросилась туда, откуда доносились рыдания.
20
Рыдания рвались у меня из груди. Я сидел на стуле перед кабинетом психотерапевта и пытался восстановить дыхание. Сеанс только что закончился, и я обнаружил, что теперь снова могу ходить – и по прямой, и зигзагом, и по кругу, и спиной вперед. Я потерял работу. Официально не был больше посредственным историком. Может быть, мечась во времени и пространстве, притом порой оказываясь в разных временных пластах одновременно, я сам стал историей? Всхлипывая, я сидел на стуле и разглядывал собственные ботинки, как вдруг обнаружил рядом еще одну пару ног. Ног, обутых в черные кеды. Шнурок на правом был развязан. Подняв глаза, я увидел, что передо мной стоит мой друг Джек. Свои серебристые волосы он скрутил в узел на макушке. На нем был знакомый льняной пиджак и чиносы. Руки он держал в карманах брюк, а из кармана пиджака торчал кончик авторучки. Появилась буфетчица и покатила тележку мимо стульев, расставленных в коридоре у кабинета психотерапевта. Она предложила мне чаю. Я отрицательно покачал головой, но тут вмешался Джек.
– Два стаканчика, пожалуйста.
Он уставился на высившуюся на тележке пирамиду кексов и коржиков.
– И два коржика, будьте так добры.
Джек взял у буфетчицы чай и коржики и присел на пластиковый стул рядом со мной.
– Боооже, Сол! – Он откусил кусок коржика с изюмом и запил его чаем.
Мы помолчали. Я все еще плакал. В последний раз мы с Джеком виделись во французском бистро, в тот день, когда он съел большую часть моих мидий, а потом заставил меня заплатить за вторую порцию хлеба.
– Нет, – возразил он, – это был не последний раз.
Джек отставил чай и накрыл мою руку своей. Ладонь его была неестественно горячей – нагрелась от пластикового стаканчика.
– Я теперь отец, – сказал я ему.
– Да-да. Я все знаю об этой трагедии. Это случилось много лет назад.
– Правда?
– Сам знаешь.
Джек вгрызся в коржик, а второй протянул мне.
Я не стал рассказывать ему о том, что лицо Айзека вернулось ко мне в одну из длинных бессонных ночей на Юстон-роуд. В одну из тех ночей, что тянулись сквозь послевоенную Германию, сквозь Массачусетс девяностых, сквозь двор в Бетнал-грин и Западный Берлин 1979-го, где я купил отцу раннее издание «Манифеста коммунистической партии». Я отдал за него всю стипендию, и после у меня не осталось ни гроша. В конце семестра брату пришлось выслать мне билет на поезд, чтобы я смог добраться домой из Кембриджа.
Я придвинул свой коржик к Джеку.
– Можешь и мой съесть. Я питаюсь морфином.
– Я в хорошей форме. – Левой рукой он легонько похлопал себя по животу, а правой все еще сжимал мои пальцы.
– Знаешь, Сол, я недавно вернулся из Восточной Германии. Из Цвиккау, если быть точным. Раньше там находился автозавод, на котором выпускали «Трабанты». Мне нужно было сделать репортаж об автомобильной ярмарке. Там, кстати, и несколько «Трабантов» было представлено.
– Да, – кивнул я. – В Восточной Германии «Трабант» – популярный семейный автомобиль.
– Раньше был, – подхватил он. – Я там взял интервью у одной молодой женщины. Ей «траби» достался от бабушки. Та купила его в конце пятидесятых, и это было одно из самых ценных ее приобретений.
– Как ее звали?
– Забыл. А почему ты спрашиваешь?
– Не Луна?
– Такое имя я бы запомнил. Интересно с ней было общаться.
Джек начал рассказывать о «Трабантах», которые видел на ярмарке. И отпустил какую-то шутку о том, что их дизайн не менялся годами.
– Ты должен понять, – сказал я, взяв свой чай, на поверхности которого теперь осела молочная пенка, – Запад прекратил экспорт стали в ГДР, а собственных ресурсов у них не было. Это был гениальный проект. Первый автомобиль, изготовленный из переработанных материалов.
– Все-таки ты сын своего отца, – Джек сжал мою ладонь. – Как ты себя чувствуешь, друг мой?
Болтать мне не хотелось. Унылый звук, с которым резиновые колеса тележки скребли о линолеум, мог бы стать прекрасным саундтреком к концу света. Иногда буфетчице не удавалось удержать тележку, и та с шумом билась о стену и углы кроватей. В моем новом ужасном мире эти звуки заменяли плеск водопада и крики попугаев.
– Могла бы развозить чай в «траби», – шепнул мне Джек. – У него хотя бы руль есть.
Я отклонил голову и уперся затылком в стену.
– Когда мы виделись в последний раз, ты съел весь мой обед и заставил меня заплатить за дополнительную порцию хлеба.
– Это был не последний раз. Но да, в тот день все и началось. Помнишь, что произошло, когда мы вернулись домой?
– Нет.
– Меня вырвало из-за того, что я наелся нераскрывшихся мидий.
– Ты же собирался играть в теннис.