Дебора Леви – Человек, который видел все (страница 33)

Ее рука передвинулась с моих губ куда-то к правой скуле. Я зажмурился. Кончиками пальцев она нежно втирала крем мне в кожу. Но ведь Дженнифер никогда не была нежной. По крайней мере, со мной.

– Вот, что я тебе скажу, Сол Адлер.

– Что скажешь, Дженнифер Моро?

– Ты думаешь, мне в жизни больше заняться нечем, кроме как помогать тебе меня разглядеть? Нет, у меня полно других дел.

– Твой любимый цвет – желтый, – в этом я был совершенно уверен.

Дженнифер говорила по-французски с кем-то, кто стоял с ней рядом. А я и забыл, что ее отец был французом и она свободно владела этим языком. Но ее собеседник точно французом не был и отвечал ей с заметным английским акцентом. Голос его был чем-то похож на голос Джека. Мне вдруг подумалось, что они говорят по-французски, чтобы я не понял, о чем идет речь. Но мне все было ясно. Дженнифер объясняла, что поездом любит путешествовать больше, чем самолетом. Потому что в поезд проще погрузить фотоаппараты и прочее оборудование. Человек, что стоял рядом с ней, спросил ее еще о чем-то.

– Да, – ответила она. – Я скучаю по дочкам. Особенно зимой, когда жарю оладьи.

Я приподнял голову с подушки.

– Дженнифер, у тебя что, есть дочери?

– Есть. Обе сейчас учатся в университете.

Она зажмурилась, а мои глаза остались открытыми. И я видел ее ресницы, накрашенные голубой тушью.

– Знаешь, Сол, ты мог бы стать хорошим отцом.

Внезапно мы начали целоваться. Страстно целоваться. Я попытался вложить в этот поцелуй всю свою любовь к ней.

– Ты просто расцвела, – сказал я ей. – Волосы блестят, глаза сияют, и грудь стала такая пышная. – Я положил руку ей на живот, но Дженнифер ее отпихнула. – Я правда буду хорошим отцом, – прошептал я в ее холодное ухо.

– Да. Но ты стал бы ужасным мужем.

– Нам же не обязательно жениться.

– Ты уже сейчас ужасный бойфренд.

Я сказал, что хочу быть рядом, когда ребенок родится, и она неожиданно вскинула руку.

– Я росла без отца, – сказала она. – Каково это, когда он всегда рядом?

– Плохо, – ответил я.

Должно быть, это «плохо» я произнес вслух, потому что услышал, как постаревшая Дженнифер прошептала по-французски тому, кто стоял с ней рядом: «Он пока с нами. Впрочем, когда он по-настоящему был с нами?»

Я был с ней очень даже по-настоящему в тот день, когда после похорон Айзека на Кейп-Коде мы отправились на пруд. Отошли подальше от отдыхающих и стащили купальные костюмы. Обнаженные, измученные, мы зашли в воду с разных концов берега. А потом двинулись навстречу друг другу, и в этот момент мимо наших ног в толще воды промелькнула черепаха. Наконец мы встретились, обнялись, соприкоснулись лбами. Ступни наши утопали в песке, а солнце окутывало теплом наши плечи. Я бросил взгляд в сторону берега. Там, под огромным новоанглийским деревом, стоял кто-то высокий и махал Дженнифер рукой. Он держал наготове развернутое полотенце. Она поплыла к нему. Сначала медленно, словно каждое движение рук и ног причиняло ей боль, затем быстрее, взбивая пену, ринулась к тому, кто с полотенцем ждал ее на берегу. Но оба мы знали, что где-то совсем рядом плавает готовая вцепиться ей в ногу черепаха.

19

Вернулся Мэтт. Он был один, без жены, которая задалась тайной целью изводить меня реальностью. Подарков он не принес. На нем был синий рабочий комбинезон. Вероятно, он явился в больницу прямо со службы, а значит, было около семи вечера. Я догадался, что Мэтт нарочно выбрал время, когда смена Райнера уже закончилась, чтобы проникнуть сюда и мучить меня. На нем были ботинки со свинцовыми носками, в руках – сумка с инструментами. От него пахло потом и кирпичом. А лысина его отливала розовым. Наверное, обгорела на солнце. До меня постепенно начинало доходить, что за окном стоит лето. Большие пальцы Мэтта были вымазаны копотью.

Я замахал руками, пытаясь прогнать его.

И он отступил на пару шагов.

– Я тебя не трону. – Он выставил вперед свои большие ладони, а затем закрыл ими лицо. Потом отошел к раковине, выдавил пару капель антибактериального мыла из диспенсера и вымыл руки.

– Говори от раковины. Ближе не подходи. Вот там и стой.

Он кивнул.

– И кулаки свои огромные спрячь в карманы.

Он послушался и убрал все еще влажные после мытья руки.

– Сол, папа умер прошлой ночью.

Я выскользнул из реальности, но только на три секунды. Затем открыл глаза. Мэтт все еще стоял там, где я ему велел, – у раковины. Сумка с инструментами лежала у его ног.

– Сосед утром принес газету и нашел его.

Он закрыл свои брутальные синие глаза.

Мы замолчали примерно лет на сорок.

– Внуки очень расстроены, – наконец произнес Мэтт.

– Какие внуки?

– Мои сыновья.

Он покосился на часы. Дома его, должно быть, ждала семья.

– Они любили деда?

– О да.

Мы помолчали еще лет пятнадцать.

– Он сделал им мебель для детской. Сам сколотил двухъярусную кровать. А Айзеку смастерил из дерева игрушечный поезд.

Пролетела еще пара десятилетий. Я переместился в университетский городок с высокими шпилями и старинными каменными зданиями. Плыл вниз по реке Кэм, лежа в лодке с книжкой в руках. Всегда мне казалось, что я не заслужил такой жизни. Неизвестно, дозволялось ли мне, в принципе, о ней мечтать? Здесь я ужинал за длинным деревянным столом и носил черную студенческую мантию. Многие, обучавшиеся в этих стенах до меня, впоследствии стали выдающимися философами, композиторами, физиками, священниками, епископами, инженерами, деканами факультетов, биохимиками, политологами, игроками в крикет. А к чему стремился я? О чем мечтал? Чего заслуживал? Сидел на занятиях в кабинетах, из окон которых можно было разглядеть квадрат зеленой травы, и рассуждал о книгах, которых не читал. Преподаватели, слушая меня, смотрели в окно. Я не был тупицей, не был и гением, но моя физическая привлекательность давала мне некоторые преимущества. К моему другу Энтони приехал отец, банкир и тори. А мой отец был рабочим и коммунистом. Несмотря на это, мы отлично ладили. Я пришел из другого мира, но домой возвращаться не собирался. Отец Энтони стал расспрашивать, в какую школу я ходил. Где учились мои отец и брат. «Мы все получили образование в Итоне», – торжественно провозгласил я. И Энтони, хранивший фамильный перстень с печаткой под кроватью в жестянке с кокаином, зашелся хохотом, уткнувшись лицом в свои мягкие белые ладони. За обедом его отец передал мне меню и предложил выбрать вино. Они отлично знали, что я ничего в этом не смыслю – дома у нас всегда пили пиво. Сидя в шикарном ресторане, мы съели по тарелке требухи и поговорили о пробках на дорогах. А дома, когда я был там в последний раз, мы за обедом обсуждали массовые беспорядки в районе Токстет в Ливерпуле.

– Горлицы, – сказал Мэтт. – Я решил в честь отца выпустить в небо пару горлиц.

– Ему больше нравились ястребы.

– Горлицы, – снова повторил он.

– Горлица – это маленький голубь. Ястреб с легкостью может выпустить ей кишки.

Энтони оценил бы шутку, Мэтт же не понял ровным счетом ничего.

Мы промолчали еще пару месяцев.

Когда я открыл глаза, Мэтт все еще стоял у моей кровати.

Я указал на коробку помадки, которую отец оставил на столе.

Мэтт открыл ее и поднес к моим губам сладкий кубик.

– Не надо, – сказал я. – Я от нее совсем рехнусь.

– Ты и так не в своем уме. Думаю, от кусочка помадки хуже не станет.

Я закрыл глаза и попытался прикоснуться к своим черным волосам. Но не нашел их и потому тронул мочку правого уха.

Мы замолчали еще на сутки. И за эти сутки успел умереть наш отец. Мэтт все еще был в палате, но теперь он надевал куртку.

– Сол. Прости меня за все, пожалуйста.

Мой брат, как обычно, пытался что-то сказать.

– Я не слишком хорошо справился со смертью матери. Вел себя как придурок.

– Какое оскорбление для придурков, – прошипел я, словно какой-то придурочный лебедь, плывущий по Шпрее. – Хочешь сказать, ты был неуравновешенным?

– Все так.

– Я думал, из нас двоих сумасшедшим был я.

– Нет. Из нас двоих ты был умным и красивым, – отозвался он. – А я был тупым уродливым психом.