Дебора Леви – Человек, который видел все (страница 36)

– Как бы нам отсюда выйти? – вставил Элайджа.

– Что вы, переживающие сейчас самые перспективные годы юности, думаете о выходе Британии из Евросоюза?

Джек указал им на расположенные за стульями двери лифта.

– Он довезет вас до выхода.

– Кстати, это мой друг Джек.

Мальчики кивнули ему. А он помахал им в ответ, будто бы был с ними знаком давным-давно. Я проводил племянников до лифта.

– Отец не запрещает тебе красить волосы и ногти?

– Неа, – Дэвид потряс зелеными кудрями. – Говорит, с вами он к этому давно привык.

Ярко-голубым ногтем он надавил на кнопку вызова.

Я был очень рад их повидать. Гораздо больше, чем они меня. – Может, скоро вместе в карты поиграем. Передавайте привет матери.

Зеленоволосый Дэвид вскинул бровь, которую не успел еще пока выкрасить в зеленый.

– О’кей, там видно будет.

– Лифт подан, – театрально провозгласил я, словно за ними приехал лимузин.

Попрощавшись с племянниками, я вернулся к своему другу с седым узелком на голове. Он сидел на стуле и жевал мой коржик.

– Джек, у тебя есть узы?

– Что? Узлы? В смысле – как узел на галстуке?

– Нет, семья. Ты приходишься кому-нибудь дядей? Или братом?

– Да.

– Ты никогда не рассказывал мне о своих узах.

– Ты тоже.

– Верно. Я хочу все их развязать.

Я положил голову Джеку на плечо. Он погладил меня по руке и отпил чай из стаканчика. С ним было спокойно, и я расслабился. На одном из пальцев Джека блестело причудливо украшенное кольцо с бирюзой. Серебряный ободок был холодным, и, когда Джек проводил ладонью по моему предплечью, я вздрагивал. Ногти на его пальцах были обкусаны. Поразмыслив, он снял кольцо и продолжил гладить меня по руке. От волос его пахло древесным дымом. Мне хотелось уснуть у него на плече, но я боялся, что, когда проснусь, его рядом уже не будет.

– Когда мне было двадцать восемь, я влюбился в мужчину из ГДР.

– Знаю. Мы с тобой часто говорили о Вальтере Мюллере. Кстати, в твоем саду, в Саффолке, проросли еще две яблони, которые я посадил.

Я проигнорировал попытку Джека прорасти сквозь мое недавнее прошлое.

– Вальтер Мюллер носил совершенно немодные кроссовки. У него были русые волосы до плеч. А бледно-голубые глаза постоянно за мной наблюдали. В ГДР, казалось, сам воздух был пропитан слежкой. И Вальтер не сводил с меня глаз по разным причинам. Но большей частью по политическим и любовным. Дженнифер тоже постоянно наблюдала за мной через свой объектив. Даже когда я спал. Особенно когда спал. Но Вальтер глядел на меня невооруженным глазом и видел все, на что во мне вообще стоило смотреть.

Пальцы Джека непривычно нежно поглаживали мою руку. Теперь он начал рассказывать мне о Вальтере, мне же оставалось только слушать.

– Впервые встретившись с тобой на станции Фридрихштрассе, он подумал, что в жизни не видел такой безумной красоты. Поверить не мог, что ты настоящий. Стоишь перед ним – с этими своими глазами, как из фильма «Бегущий по лезвию», и нежными губами – и жалуешься, что в Британии скверно ходят поезда.

– Да, так все и было.

– Крепко ты тогда к нему привязался.

– Привязался… Верно, в ГДР я привязывал на шею галстук, – вспомнил я. – И в прошлом году, когда ездил к Вальтеру, я тоже его повязал. Это было как раз накануне того, как Британия решила развязаться с Европой.

– Точно, – сказал Джек. – Я отвозил тебя в аэропорт. По-моему, после той встречи с Вальтером на Александерплац ты изменился. Вернулся домой куда более счастливым.

21

В два часа пополудни мы с Вальтером стояли на Александерплац возле Часов всемирного времени.

Я давно уже не испытывал радости от жизни. Он же явно не разделял моей возрастной меланхолии, хотя и отнесся к ней с пониманием. Я объяснил, что существую вполне нормально. Могу поддержать разговор и поспорить с друзьями в пабе, гулять по городу и производить впечатление респектабельного человека. Одежда у меня чистая, все пуговицы на месте. Никто и не догадался бы, что мне совершенно безразлично, дотяну ли я до шестидесяти. Теперь я читал в университете лекции о посткоммунистических режимах Восточной Европы. Цены на аренду жилья все росли, и мои студенты больше не снимали отдельные квартиры в центре, а жили со своими стареющими родителями. Волосы у Вальтера поредели, а лицо похудело. Теперь он носил короткий «ежик» и очки в тонкой алюминиевой оправе.

Я вгляделся в его бледно-голубые глаза, прятавшиеся за стеклами очков, и в них мелькнул призрак прежнего Вальтера, того, что, нацепив старую фетровую шляпу, водил меня собирать грибы. Вальтер рассказал, что его мать, совсем уже старушку, уволили с фабрики рыболовных крючков. Теперь она дважды в неделю работает по утрам администратором в студии маникюра. Хозяйкам, двум молодым вьетнамкам, она очень нравится. Любой клиентке, ожидающей своей очереди на акриловое наращивание и шеллак со стразами, Урсула готова прочесть лекцию о Марксе и Ленине. И, как ни странно, находится много желающих ее послушать.

Я по-прежнему хотел его. Мечтал прикоснуться к его животу и снова почувствовать, как он вздрагивает. Но этот новый Вальтер был не из тех, кого бросает в дрожь. Теперь таким человеком был я.

В этот раз Вальтер подробнее рассказал мне о том, что произошло в 1988-м, после того как мебельный фургон пронесся на красный свет. И все, что я себе навоображал, оказалось правдой.

Если бы я мог броситься под трамвай на Александерплац или под машину на Эбби-роуд, уверенный, что меня не ринутся спасать неравнодушные сограждане, считающие, что нужно продолжать жить несмотря ни на что, я бы это сделал. Вальтера допрашивали двое суток. Но после отпустили, потому что власти больше интересовала Луна. Государство вложило часть своих и без того скудных ресурсов в ее образование и теперь не желало их терять.

Когда Вальтер обнял меня (я, как водится, заливался слезами), в его руках не чувствовалось желания. Только тепло – материнское, отцовское, может, братское. Он обнял меня из жалости, из сострадания к этому новому, оплывшему, постаревшему мне.

– Они бы все равно ее взяли, – заверил меня он. – Всем было известно, что она отчаянно хочет сбежать.

На нем было теплое пальто с меховым воротником, а под ним элегантный пиджак. И я напомнил ему, как трудно тогда, в ГДР, было заставить его одеться.

– Ты постоянно ходил голышом. Голым плавал в озере, голым варил кофе, голым жарил картошку и накрывал на стол.

– Мы, немцы, никогда не стеснялись наготы. Но ты в этом отношении проявлял застенчивость.

– Да, верно, – я коснулся верхней пуговицы на его рубашке. – Я всегда был застенчив. А теперь, растеряв всю свою красоту, перестал смущаться. Логичнее было бы наоборот, но так уж вышло. Оно такое, какое есть. В смысле, мое тело. А ты, Вальтер, кажется, с годами только похорошел. Такой подтянутый. Как у тебя это получается?

– Здоровая пища. – Он улыбнулся, и я заметил, что зубы у него стали куда ровнее и белее. – Вместо пива теперь по большей части пью воду.

Я спросил, есть ли у него любовник. Он покосился на слой жира у меня на животе.

– Есть. И у Хельги тоже. У нас общие дети, и мы любим друг друга как их родители. А у тебя есть кто-то?

– Более или менее.

– И кто из вас более?

– Джек.

Мы немного помолчали.

– Вальтер, теперь тебе лучше живется?

– Да. Спасибо, что спросил. – Он сунул руку в карман и вытащил оттуда миниатюрную пластиковую сторожевую вышку, из тех, что раньше возвышались над Берлинской стеной, а теперь продавались в сувенирных лавках.

– Подарю Дженнифер, – сказал я. – В память о тех днях, когда она постоянно следила за мной глазами.

Я посмотрел на Вальтера, и он отвел взгляд.

– Вальтер, я знаю. Конечно же, знаю. Но я не из тех, кто любит грозить пальцем. У беспечных натур есть и свои положительные стороны.

Он развел руками.

– Можешь сходить поискать папку со своим досье, если хочешь.

В каком-то смысле мне любопытно было бы его полистать. Я спросил Вальтера, что он писал обо мне в отчетах.

– У тебя паранойя была посильнее, чем у Штази. – Он снял очки и убрал их в карман. – И очень богатое воображение. Ты сжал руку в кулак и стал простукивать стены в квартире моей матери. Сказал, что хочешь найти там что-то, а что именно, и сам не знаешь. Может, пытаешься понять, полая стена или сплошная? Но в любом случае это придает тебе уверенность в собственной значимости. И в то же время заставляет задуматься: получается, в другое время ты себя важным не чувствуешь?

– Все верно. Я действительно чувствовал себя незначительным.

Вальтер рассмеялся совсем по-старому, как смеялся в прежней Германии, где ему не приходилось целыми днями вкалывать, чтобы оплатить счета, а день, в который удавалось достать цветной капусты, считался удачным.

– Мой английский друг, – сказал он, – ты либо значим, либо нет. Вот и все.

Он задрал голову и уставился в свинцовое небо. Я проследил за его взглядом. Там не было ничего интересного – ни белого следа от самолета, ни плывущих облаков, ни птиц.