Давид Зауи – Убийца-гуманист (страница 6)

Гаэтан погрузился в изучение буклета, листал страницы, разглядывал картинки.

– Нью-Йорк, Майами, Лос-Анджелес, Мехико, Рио-де-Жанейро, Ла-Пас, Сантьяго… – восхищенно произносил он, и его глаза светились чистой радостью.

Гаэтан был похож на ребенка, впервые взявшего в руки интерактивную книгу. Он прижал буклет к груди, как трофей, выпятил подбородок и произнес фразу, пролившую бальзам на мое сердце:

– Знаешь что, мужик? Сегодня лучший день моей жизни.

Операция «Счастливый сукин сын в аду» успешно завершилась.

Гаэтан залпом выхлебал шампанское.

Поставил бокал на столик. Я сидел напротив и спокойно смотрел на него. Ждал конца с любопытством ученого-экспериментатора, поставившего опыт в лаборатории.

Гаэтан рыгнул.

Выпучил глаза, лицо судорожно сморщилось, нижняя челюсть отвалилась, и он стал похож на рыбу. У меня заледенела спина, я встревожился, а сутенер молча пялился в никуда, потом широко улыбнулся и рухнул, распластавшись по дивану, как ничтожная тля.

Я закрыл мой первый контракт.

«Лучший день в моей жизни!» – сказал клиент, прежде чем испустить дух. «Ты гигант, Бабински!» – подумал я.

В тот вечер я не стал ужинать. Позвонил Толстяк Сайрус, поздравил меня с успехом и пообещал новые контракты.

Ночью у меня случилась страшнейшая паническая атака. Кружилась голова, я чувствовал слабость, потел, сердце пыталось выпрыгнуть из груди. Сна не было ни в одном глазу.

На рассвете я покинул ложе страданий – мой верный диван-кровать.

Я уже год жил в удобной двухкомнатной квартире, которую мне снял Толстяк Сайрус.

Я закурил, открыл запотевшее окно, выходившее на улицу Брансьон. В парке имени Жоржа Брассенса[5] горланили птицы, в пруду в унисон с ними крякали утки. Люди, напоминающие жизнерадостных сурков, шли на работу, другие, настроенные мрачно, бурчали и ругались, словно их пинками гнали в шахту.

Подул свежий ветерок, я выбросил окурок, и он спланировал на асфальт. В холодильнике не нашлось персикового йогурта, пришлось съесть малиновый. Ничего, бывали неприятности посерьезнее.

Проклятье, как болит голова!

Нужно реагировать. Но как? Что мне поможет? Разговоры? Попросить помощи? У кого? Обратиться к врачу? Сказать: «Я – наемный убийца, делаю первые шаги на поприще, не пропишете мне снотворное?»

Ситуация…

«Сходи к психоаналитику, Бабински»… Идея пришла в голову внезапно, на последней ложке йогурта, я влез в «желтые страницы», поискал адрес доктора поблизости от моего дома и нашел Симона Шпринцеля.

Глава 4

– Слушаю, Шпринцель.

– Алло?

– Я же сказал: я слушаю. Так что поверьте мне. Это моя профессия. Я слушаю, говорю я вам еще раз.

– Тогда… здравствуйте. Я звоню, потому что…

– Потому что вам нужен бургер.

– Что-что?

В трубке раздался длинный смешок.

– Не любите бургеры? Например, Биг Мак. Как насчет Биг Мака? Я проголодался.

– Э-э-э… Я, наверное, ошибся номером…

– Ни черта вы не ошиблись! Я психиатр-психоаналитик, так что успокойтесь.

– Но почему вы заговорили о Биг Маке?

– А почему нет?

– Да потому что я не для того позвонил!

– Догадываюсь.

– Э-э-э.

– У меня есть окно в 15:00. Заходите повидаться.

– До встречи.

Шпринцель повесил трубку. Этот первый скоротечный разговор оставил меня в сомнениях, но я не был знаком ни с одним психоаналитиком и думал, что все такие доктора – чокнутые. Его кабинет находился недалеко от моего дома, прием доктор назначил на ближайшее время, и я решил пойти. Быстренько приготовил себе гратен из баклажанов, поел и отправился на сеанс.

Я не торопясь спускался по улице Брансьон, прошел мимо любимой пиццерии «У Фабио».

– Бабински, хочешь кальцоне[6]?

– Не сегодня.

Фабио сделал трагическое лицо, как будто решил навсегда вычеркнуть кальцоне из меню, а я продолжил свой путь и оказался на улице Конвенции. Потеплело, небо совсем прояснилось.

Доктор Шпринцель сам открыл мне дверь квартиры на третьем этаже старого османовского[7] дома. Он не заставил меня ждать в приемной, а сразу повел к себе в кабинет.

Я увидел захламленный стол светлого дерева, на котором навалом лежали книги. На паркете выстроились стопки томов, стены были украшены абстрактными полотнами, картины в тяжелых рамах висели на крюках или были небрежно расставлены тут и там. Я как-то прочел одну статью, в которой говорилось, что весьма благонамеренные люди иногда живут в совершеннейшем хаосе и что обратное порой оказывается столь же верным. Вот вам пример: мой дом идеально опрятный, а я – маньяк. В остальном же…

Я обратил внимание на стульчик яблочно-зеленого цвета, совершенно выбивавшийся из общего стиля комнаты. Шпринцель, мягко покачиваясь в кресле, знаком указал мне на стул и посмотрел в глаза.

– Ваше имя?

– Бабински.

– Просто Бабински?

– Просто Бабински.

Шпринцель не моргнув глазом записал мою фамилию старорежимной шариковой ручкой на листке бумаги, испещренном какими-то закорючками.

Доктор выглядел лет на семьдесят пять. Он был высоким и тощим, родинки и кератомы усеивали лысый череп и морщинистое лицо, а глазами навыкате Шпринцель напомнил мне влюбленного барашка. Сиреневая рубашка со стоячим воротничком и желтая бабочка в белый горошек выглядели очень экстравагантно, он все время улыбался, хмурил брови и снова улыбался. Я попытался объяснить свою проблему:

– Я пришел, потому что перестал спать.

– Когда это началось?

– Да так… недавно.

– Произошло что-то невероятное?

– Вообще-то да.

– Вы испытали шок?

Шпринцель качался в кресле все медленнее и медленнее. Он видел меня насквозь.

– Нет.

– Тогда что?

– Ну… Все сложно… Не уверен, сто́ит ли вас посвящать.

Шпринцель посмотрел на часы.

– У вас еще тридцать пять минут. Успеете.