Давид Саносян – Друг, которого я вырастил (страница 5)

Барбос почувствовал напряжение. Он ткнулся холодным носом в руку мальчика, заскулил тихо-тихо, почти неслышно, но с такой вопрошающей ноткой, что Андрей невольно улыбнулся. «Да, Боря, помню. Помню, как он обещал...» Голос его окреп, стал теплее. «Вот тут, на этом самом бугре, у старой рябины, он хотел посадить нам яблоню. Говорил: "Будет у нас своё румяное солнышко, Андрюха. Антоновка, знаешь ли, самая духовитая". Он уже яму наметил...» Мальчик махнул рукой в сторону одиноко торчащего куста шиповника. Там, под ним, и сейчас виднелось небольшое углубление, затянутое травой. «Вот здесь. Говорил, земля хорошая, рыхлая. И солнца много». Он замолчал, глядя на это забытое место. В его памяти всплывали не слова, а ощущения: шероховатость отцовской щеки, прижатой к его щеке, уверенное тепло большой руки на плече, запах обещания — масла, дерева и чего-то невозможного, сладкого, как будущие яблоки.

Тяжесть в груди не исчезла, но она как будто отступила, уступив место картине. Барбос, уловив перемену в настроении, вдруг вскочил. Его тело напряглось, как тетива, хвост забил дробную дрожь. Он тявкнул — резко, требовательно — и бросился к Андрею, тычась мордой в его карман, где всегда лежал тряпичный мяч, сшитый мамой из старого ватника. Мяч был неказистый, серый, пропитанный запахом рук, травы и собачьей слюны, но для них — сокровище.

«Ага! Заждался?» — рассмеялся Андрей, ощущая, как волна тёплой радости смывает остатки грусти. Он выхватил мяч. Барбос отпрыгнул, застыл в низкой стойке, весь — ожидание. Глаза его, эти янтарные диски, горели азартом. Андрей замахнулся и бросил мяч вниз по пологому склону, к самой кромке поля, где начинался луг. «А ну, принеси!»

Пёс рванул как ошпаренный. Его мощные лапы взрывали землю, шерсть летела клочьями, сливаясь с золотистой пылью, поднятой в воздух. Он бежал, неистовый, сломя голову, не замечая кочек. Вот он уже почти у цели, вот делает последний прыжок... и вдруг спотыкается о невидимый бугорок. Его тело кувыркнулось вперёд, перевернулось раз, другой, сбивая высокие стебли лопухов с липкими, колючими шариками соцветий. Он вскочил мгновенно, отряхиваясь всем телом, как мокрая мельница, но мяч уже был в зубах. Победа! Гордый, задыхающийся, он понёсся обратно. Его бег был уже не таким стремительным, немного неуклюжим, но полным ликования. Он подлетел к Андрею, поставил передние лапы ему на грудь (отчего мальчик чуть не свалился), тычась мокрым, грязным мячом в лицо, и залился громким, счастливым, чуть хрипловатым лаем. В нём не было ничего, кроме чистой, безудержной радости бытия.

Андрей, отбиваясь со смехом, пытаясь удержать напор рыжего вихря, чувствовал, как что-то ледяное и каменное внутри него таяло. Смех его, сначала сдержанный, прорвался наружу — звонкий, беззаботный, почти отцовский по своей заразительности. Он ухватил Барбоса за ошейник, пытаясь утихомирить, но пёс, вывернувшись, снова подставил мяч, приглашая к игре. И они гоняли этот тряпичный комок по полю, пока солнце не начало клониться к лесу, отбрасывая длинные, холодные тени. Андрей спотыкался, Барбос снова падал, путаясь в своих ещё не совсем координированных лапах, его лай сливался с мальчишеским смехом, наполняя тишину поля звонкой, живой музыкой. Земля под ногами была тёплой и податливой, воздух гудел от пчёл, запах нагретой травы и речной воды смешивался с солоноватым ароматом собачьей шерсти и детского пота.

В эти часы, когда тело уставало от бега, а лёгкие горели от смеха и свежего ветра, горечь утраты отступала. Она не исчезала — нет, она была частью его, как шрам. Но она переставала быть всепоглощающей чёрной дырой. На её месте возникало тёплое, тяжёлое чувство благодарности за этот миг, за эту простую радость бега по траве под огромным небом, за преданный взгляд янтарных глаз, за шершавый язык, лизнувший руку в порыве восторга. Андрей падал на спину в высокую траву, чувствуя, как острые стебли колют шею, а земля отдаёт накопленное тепло спине. Барбос тут же валился рядом, тяжело дыша, положив морду ему на грудь. Его сердце билось часто-часто, как маленький барабанчик, и Андрей клал руку на его рёбра, чувствуя эту бешеную, живую вибрацию.

Он смотрел в небо, где зажигались первые бледные звёзды, и чувствовал, как растёт рядом его защитник, его друг, его немое, но такое понятное утешение. Барбос был больше, чем пёс. Он был якорем в море тоски, тёплым комком жизни, напоминанием о том, что радость возможна даже после самого чёрного горя. Он не мог сказать слов, но его присутствие, его преданный взгляд, его неуклюжий бег и громкий, искренний лай были сильнее любых слов. Он был его личным, бессловесным солнцем, согревающим холодные уголки души, освещающим путь сквозь долги памяти светом простых, настоящих дней. В его дыхании, в тепле его тела, прижатого к боку, в глухом стуке сердца под шерстью жила надежда. Тихая, как шелест травы, но неистребимая.

Глава 5: Правила Деревни и Железное Кольцо

Жара стояла плотная, липкая, пропитанная запахом нагретой смолы от деревянных заборов и сладковатым духом перезревающей малины из палисадников. Воздух над крышами колыхался маревом. Подросший Барбос, его рыжеватая шерсть уже лоснилась на крепкой холке, носился вдоль пыльной улицы, подгоняемый слепнями, чьи жужжащие уколы заставляли его дёргаться и встряхиваться всем телом. Он гнался за невидимой мухой, увлёкшись, забыв всё на свете. Один резкий поворот — и его мощные лапы, разметав клубы пыли цвета охры, перенесли его через низкий плетень прямо на грядки дяди Феди.

Земля здесь была иной — мягкой, влажной, чёрной, аккуратно разбитой на прямоугольники. Запах ударил в нос Барбоса резко и чуждо: терпкий дух помидорной ботвы, острый аромат лука и что-то ещё, химически-едкое — удобрение. Он замер на мгновение, ошалевший, лапы его погрузились в рыхлую землю по самые плюсны. Перед ним зыбко колыхалось море незнакомых зелёных стеблей, утыканных ещё зелёными ягодами. Его сердце учащённо забилось под рёбрами.

«А-а-а! Шатун! Сво-лочь!» — раскатился по огороду и улице хриплый, перекошенный яростью крик. Из-за покосившейся бани вывернулся дядя Федя. Его лицо, обветренное, цвета старого кирпича, пылало гневом. Глаза, узкие щёлочки, метали молнии. На нём была застиранная до серости косоворотка, расстёгнутая на потной, в седых волосах, груди. Он размахивал зажатой в кулаке тяпкой, лезвие которой тускло блестело на солнце. «Вон! Вон отсюда, тварь! Затопчет всю рассаду! Дохлую твою!»

Барбос рванулся прочь, но растерялся. Незнакомая земля под ногами, крики, машущая железная палка — всё слилось в оглушительный хаос страха. Он метнулся влево, спотыкаясь о низкие кустики, потом вправо, сбивая листья высоких стеблей, не зная, где выход. Его паника была осязаема: он прижал уши, поджал хвост, мелькал меж грядок как огненный призрак, оставляя за собой тёмные вмятины на рыхлой земле и примятые растения.

Андрей, только что вышедший из сарая с ведром, замер. Холодный ужас, знакомый и леденящий, сжал ему горло. «Барбос!» — сорвался с его губ хриплый вопль. Он швырнул ведро, вода хлюпнула, оросив пыль. Всё его существо рванулось вперёд, ноги несли сами, подскальзываясь на утрамбованной тропинке.

Дядя Федя, тяжело дыша, перекрыл путь к плетню. Он стоял у калитки, его грудь вздымалась, запах пота и махорки витал вокруг него плотным облаком. «Твоя собака!» — он ткнул тяпкой в сторону мечущегося пса. — «Должна быть на привязи, слышишь, пацан? Или слушаться так, чтоб ни в чужой огород, ни в чужую жизнь! А то...» Он не договорил, но жест с тяпкой был красноречивее слов. Его лицо, в глубоких морщинах, было непримиримым, каменным. «Порядки знаешь! Чужая земля — святое!»

Андрей не слушал. Он пролетел мимо Феди, не видя его гнева, видя только своего пса. Барбос, загнанный в угол у высокого дощатого забора, жался к нему. Весь его вид кричал о беззащитности: дрожь пробегала по крупному телу, от кончика мокрого носа до поджатого хвоста; он присел, почти лёг, низко опустив голову, испуганные янтарные глаза, полные немого вопроса и вины, смотрели на хозяина. По его бокам пробегали судорожные вздрагивания, шерсть взъерошилась.

«Он не виноват!» — выкрикнул Андрей, падая на колени перед псом, не чувствуя острой гальки под коленями. Земля здесь была холоднее, сырее. Он обхватил Барбоса руками, прижал его крупную голову к своей худой груди, закрывая собой от мира и гнева. Ладони ощутили частую, бешеную дрожь, пробивающуюся сквозь тёплую шерсть. «Он просто испугался! Слепни... он не хотел!» Голос мальчика срывался, в нём стояли слёзы, но он гнал их, сжимая челюсти. Он впился взглядом в Федю, стоявшего над ним, тень его падала на них обоих. «Я его научу! Честное слово, дядя Федя! Научу так, что он ни шагу без команды! Простите!»

Барбос замер. Его дрожь стала тише, глубже. Он вжался всем телом в Андрея, его холодный нос уткнулся в шею мальчика, тяжёлое дыхание горячей волной обдавало кожу. Доверие. Полное, безоговорочное. В его глазах, поднятых к лицу хозяина, читалась только одна мысль: «Ты здесь. Значит, всё будет хорошо». Он перестал метаться, стал тяжёлой, тёплой, дышащей ношей в объятиях Андрея.

«Отпусти его, глупый! Чего обнимаешься?» — буркнул Федя, но в голосе его уже не было прежней ярости, лишь усталое раздражение. Он поставил тяпку, прислонив к забору. «Сам видишь — зверь неучёный. Беспорядок...» Он махнул рукой в сторону помятых грядок.