Давид Саносян – Друг, которого я вырастил (страница 4)
Барбос замер как вкопанный. Весь его нескладный подростковый задор испарился в миг. Рыжий комок шерсти съёжился, прижался к голой, запыленной ноге Андрея так сильно, что мальчик почувствовал острые коготки сквозь тонкую ткань штанины. Всё тело щенка затряслось мелкой, неудержимой дрожью, словно по нему пропустили ток. Он не скулил, не визжал — он беззвучно вжался в землю, в Андрея, превратившись в один сплошной вопль страха. Его янтарные глаза, обычно такие доверчивые и весёлые, стали огромными, круглыми, застывшими от животного ужаса, полными немого вопроса: «Что делать?».
Карай, более крупный и злобный, сделал шаг вперёд. Его лапа тяжело ступила в пыль, поднимая маленькое облачко. Жёлтый глаз прицельно уставился на Андрея, а затем скользнул вниз, к прижавшемуся щенку. Рычание перешло в короткий, отрывистый лай — вызов. Казалось, вот-вот он кинется.
И тогда случилось невероятное. То ли этот лязг клыков, то ли угрожающий шаг в сторону хозяина, то ли просто инстинкт, прорвавшийся сквозь парализующий страх, — но Барбос дернулся. Словно его ударило током. Он оторвался от ноги Андрея. Неуклюжим, почти падающим рывком выскочил вперёд, поставив себя между огромными псами и мальчиком. Он был смешон в своей храбрости: весь трясся, шерсть на загривке встала дыбом, хвост поджат, но голова была поднята. И он залился лаем.
Это был не взрослый, грозный лай. Это был звонкий, пронзительный, отчаянно-яростный визгливый лай щенка, который бросает вызов всему миру. Он лаял, не закрывая пасти, обнажая крошечные молочные зубки, его тонкое тельце сотрясалось от напряжения. Звук разрывал гнетущую тишину, был таким неожиданным, таким несоразмерным угрозе, что Карай и Гром явно опешили. Они приостановились, наклонили головы, удивлённо глядя на этот огненно-рыжий комок безумия, осмелившийся преградить им путь. Их рычание на миг стихло, сменилось недоуменным ворчанием. Барбос, не переставая лаять, сделал ещё один неуверенный шаг вперёд, подрагивающий, но решительный. Его лапы широко расставились в пыли, пытаясь казаться больше. Казалось, он вот-вот взлетит от напряжения, как перегретый паровой клапан.
Этот миг замешательства хищников стал решающим. Андрей, парализованный секунду назад, инстинктивно крикнул что-то нечленораздельное, громкое, швырнув вёдра на землю. Вода хлынула, образуя тёмные, быстро впитывающиеся лужицы. Шум падения, крик Андрея и неистовый, безумный лай Барбоса сработали. Карай фыркнул, что-то похожее на презрительное ворчание, и медленно, нехотя, пятясь, повернулся. Гром последовал за ним. Они скрылись за плетнём, ещё раз оглянувшись с недоумением и злобой на рыжего щенка, который всё ещё трясся и лаял им вслед, уже не видя врага, захлёбываясь собственным бесстрашием.
Тишина, наступившая после их ухода, была оглушительной. Звенело в ушах. Андрей стоял, дыша прерывисто, глядя на пустую дорогу, потом на Барбоса. Щенок вдруг замолк, обернулся, и его взгляд, ещё полный адреналинового блеска, встретился с Андреевым. И тогда вся его храбрость испарилась. Он жалобно взвизгнул и бросился к ногам хозяина.
Андрей опустился на корточки, не обращая внимания на мокрые пятна на штанах от пролитой воды и на тёплую пыль под коленями. Он протянул руки, и Барбос запрыгнул в них, весь ещё дрожа, как осиновый лист на ветру. Андрей прижал его к груди, ощущая под ладонью бешеную, частую, как барабанная дробь, дрожь маленького тела. Сердце щенка колотилось где-то глубоко внутри, стуча с безумной скоростью, передавая свою панику Андрею сквозь тонкий слой шерсти и рубахи. Оно было крошечным, но билось с силой локомотива. Андрей прижался щекой к тёплой, шелковистой шерсти на загривке, вдыхая знакомый, успокаивающий запах — пыль, солнце, что-то неуловимо родное и щенячье.
«Молодец, Барбоска! Молодец, герой!» — шептал он сдавленным голосом, и каждое слово растворялось в рыжей шерсти. Его собственные руки слегка дрожали, а в горле стоял ком. — «Не бойся, не бойся теперь... Прогнали! Прогнали гадов!» Он гладил Барбоса по спине, по бокам, чувствуя, как напряжение постепенно покидает маленькое тельце. Щенок ответил горячим, шершавым языком, принявшись лизать Андрею щёку, подбородок, нос — липко, навязчиво, с облегчением, забывая страх в этом знакомом ритуале близости. Его дыхание ещё сбивалось, но уже не было таким отчаянным. В глазах, поднятых к Андрею, ещё блестел испуг, но уже пробивалось доверие и что-то новое — осознание сделанного.
И тут Андрей осознал. Не просто умом, а всем своим существом, до дрожи в коленях. Этот кроха, которого он спас тогда у мельницы, дрожащий комочек, который ещё недавно не мог сам пить из миски, только что бросился на двух огромных псов. Ради него. Чтобы защитить его, Андрея. Он посмотрел на щенка новыми глазами — не как на подопечного, не как на забавного питомца, а как на равного. Как на брата. «Ты за меня — я за тебя», — пронеслось в голове. Это не было просто гордостью. Это было рождение нерушимой клятвы, выкованной в огне страха.
Он подкинул Барбоса немного выше, заставив слабо завильнуть пока ещё неловким хвостиком. «Вот ты какой! Маленький, да удаленький! Совсем как... как барсик тот, помнишь?» Барбос тычком носа в подбородок как будто спрашивал: «Какой барсик?» Андрей усмехнулся, глядя на его настороженно-любопытную морду. «Да тот самый, из сказки бабки Агафьи!» Он понёс щенка к дому, не обращая внимания на опрокинутые вёдра. «Помнишь, я тебе рассказывал? Как барсик, совсем крошечный, на большого злого кабана кинулся? Все смеялись, думали, раздавят. А он — хвать кабана за пятак! Тот как заревет! И убежал! Бабка Агафья говорила: "Не по росту зверь храбрость меряет!" Вот и ты, Барсик мой рыжий, не по росту храбрый!» Он ткнул пальцем в мокрый нос щенка. Барбос фыркнул, пытаясь поймать палец, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание похвалы. «Барсик... Барс... Да, так и буду тебя звать иногда, герой! Барс!» Имя звучало ново, твёрдо, по-взрослому. Щенок, казалось, навострил уши, услышав новый тон в голосе хозяина.
Они шли по дороге, Андрей нёс своего Барбоса, а тот, уже совсем успокоившись, облизывал Андрею ухо, тихонько поскуливая от удовольствия и остаточного волнения. На душе у Андрея было странно: ещё пару минут назад — леденящий страх, а теперь — распирающая гордость и какое-то новое, тёплое чувство защищённости, идущее от этого дрожавшего ещё недавно комочка в его руках. Он посмотрел на рыжую голову, доверчиво лежащую у него на плече. Эти янтарные глаза, полные преданности, уже без тени прежнего ужаса. Это было больше, чем просто спасение щенка когда-то. Это была первая искра настоящей преданности, выкованная в огне страха и зажжённая им самим. Он вырастил не просто пса. Он вырастил защитника. Друга. Брата. И этот рыжий друг только что доказал это ценой собственного спокойствия. Андрей прижал его крепче, чувствуя под пальцами ровное, уже спокойное дыхание. Дорога домой казалась теперь светлее, несмотря на разлитую воду и забытые вёдра. Главное — он нёс в руках своё маленькое, живое, храброе солнце.
Глава 4: Долги Памяти и Радости Простых Дней
Тень от дома отползала всё дальше, уступая место полуденному солнцу, когда Андрей и Барбос сворачивали с пыльной деревенской улицы на узкую тропу, ведущую в поля. Воздух здесь был другим — густым, как мёд, напоённым терпковатой пыльцой цветущего клевера и нагретой солнцем земли. Под ногами Андрея мягко похрустывали сухие былинки прошлогодней травы, смешанные с молодой, упругой зеленью. Барбос, уже не щенок, но ещё не обретший взрослой сдержанности, носился впереди, его рыжеватая шерсть вспыхивала золотом в лучах. Его лапы сбивали росу с высоких стеблей, оставляя за собой тёмный пунктир на серебристо-зелёном ковре. Звук его бега — глухой топот, прерывистое сопение, шорох шерсти о траву — был первым аккордом их ежедневной симфонии.
Они выходили к высокому берегу Дельфина. Река здесь неспешно несла свои воды, отражая небо — сегодня оно было бездонным, васильковым, с редкими, словно вычесанными, облаками. Вода пахла сыростью, водорослями и чем-то древним, ильным. Андрей садился на корягу, вросшую в землю у обрыва. Кора её, серая и потрескавшаяся, была шершавой под его ладонью, храня прохладу ночи даже сейчас. Барбос, запыхавшись, валился рядом, укладывая тяжёлую голову с умными, ярко-янтарными глазами на колени мальчику. Его бока вздымались, влажный нос сопел, пахнув теплом и прелой травой. В этой тишине, под мерный плеск воды внизу и стрекот кузнечиков в траве, Андрей начинал говорить. Голос его звучал тихо, растворяясь в просторе, но для Барбоса это были важнейшие слова на свете.
«Помнишь, я рассказывал про его смех?» — Андрей проводил пальцами по тёплой, шелковистой шерсти за ухом пса. Барбос вздохнул глубже, его веки чуть дрогнули — знак предельного внимания. «Он смеялся так... гулко. Откуда-то из самой груди. И всё вокруг будто подхватывало этот звук, даже старые стулья в мастерской начинали скрипеть в такт». Мальчик закрыл глаза, и перед ним встал образ: широкие плечи в пропахшей потом рубахе, морщинки у глаз, собранные в лучики. «А руки...» Андрей сжал свои ладони, пытаясь передать ощущение. «Они всегда были в ссадинах, в занозах. Пахли... машинным маслом, острым и горьковатым, и свежей стружкой — душистой, смолистой. Особенно сосновой. Когда он гладил меня по голове, этот запах въедался в волосы, и мама ворчала, но я не хотел мыться...» В груди Андрея сжалось знакомое, тупое и тяжёлое, как речной камень, чувство утраты. Он вдохнул полной грудью, втягивая запах реки и травы, пытаясь растворить тяжесть.