А мы-то пьяные да грешные,
Марая брагою усы,
Гуляя с девками нездешними
Вдали от вас и от Руси.
Но только птица мимолетная
Пройдет над нами высоко,
Мы под надутыми полотнами
Челны расставим косяком.
И на весло наляжем разом мы,
Вздымая белую волну,
И запоем про Стеньку Разина
И про персидскую княжну.
«А вдруг такая тьма наступит…»
А вдруг такая тьма наступит,
Где ни любви, ни веры – нет.
Одно в небесной черной ступе
Существование планет.
И время – длительность простая,
И страсти – выдумка моя,
И счастье – видимость пустая
Для оправданья бытия.
Все пролетает мимо, мимо.
И средь чугунной пустоты
История неумолимо
Усовершенствует кнуты.
Напрасно чистые тоскуют,
Любовью окрестив тоску.
Зачем рыдают и токуют
Тетеревами на току…
Но нет! Нельзя, нельзя, нельзя же
Навек отречься от мечты.
Нельзя в обыденном пейзаже
Искать лишь смертные черты.
Сухая плоть стихотворенья,
Пространство, ставшее строкой,
Сулит осмысленность творенья
И мягкость глины под рукой.
В гости[199]
Порой затоскую по снегу,
По нежному свету,
По полю,
По первому хрусткому следу,
По бегу
Раздольных дорог, пересыпанных солью.
Там к вечеру – ветер. И снежные стружки,
Как из-под рубанка,
Летят из-под полоза.
Эх, пить бы мне зиму
Из глиняной кружки,
Как молоко, принесенное с холода!
Знакомая станция. Утренний поезд,
Окутанный паром,
Как дверь из предбанника.
Пошаркает, свистнет, в сугробах по пояс
Уйдет,
Оставляя случайного странника.
И конюх (всегда подвернется на счастье!)
Из конторы почтовой
Спросит, соломы под ноги подкатывая:
– А вы по какой, извиняюсь, части?
– А к нам почто вы?
– Стужа у нас сохатая!
И впрямь – сохатая!
В отдаленье
Деревья рога поднимают оленьи, 
