И дети тащат неуклюже
К мортире черное ядро, –
И славные колонны в прах
Разбиты, как волна о камень,
И над победными полками
Растет позор.
В снегу, в ветрах
Пришла зима. И стало
Просторно сразу и светло.
Мужья с фронтов писали письма,
И наконец-то ей пришло
Письмо. Она разорвала
Тугой конверт. Ведь как ждала,
Ведь как скучала и томилась,
Такою верною была.
И вот письмо – скажи на милость!
Там было почерком чужим
И сквозь сочувствие простое
Сообщено, что смело жил,
И был награды удостоен,
И славные творил дела,
Но пуля жизнь оборвала.
Пускай твердит холодный разум,
Что пищи требует война.
Пускай былинам и рассказам
Дивиться будут времена,
Но если умер кто из близких,
Пускай героем, пусть в громах,
В огнях, оставив след в умах,
Здесь, как ни мысли по-марксистски,
Всегда в тоске жена и мать.
И горе о родных и милых
Любой умеет понимать,
Но, право, описать не в силах.
«Жмет на последней скорости…»
Жмет на последней скорости
«Виллис», кидаясь в крен.
Вдоль по шоссе на Коростень[114]
Ветер сбит набекрень.
Струйкой, змейкою вьется
Полинялый флажок.
По полям раздается
Простодушный рожок…
«Прости мне горькую досаду…»
Прости мне горькую досаду
И недоверье к чудесам.
За неименьем адресатов
Я изредка тебе писал.
И знал, что широко отверсты
Глаза бессонные твои,
Что разгадала ты притворство
Несуществующей любви.
Но как бы мог в рассветный иней
Идти по наледи шальной,
Когда бы книжной героиней
Ты не таскалася за мной.
И что ни виделось, ни мнилось
Моей кочующей судьбе,
Ты принимала все как милость,
Не помышляя о себе.
Перед боем
В тот тесный час перед сраженьем
Простуженные голоса
Угрюмым сходством выраженья
Страшны, как мертвые глаза. 
