И дождь, и вороньи стаи,
И псы цепные брешут,
В ночи чужого чуя,
И реже все
и реже
Над нами сны кочуют.
И нет, не жить нам снами,
Покуда беды дуют
И вся Россия с нами
Во весь простор бедует!
Как смеют женщину ругать
За то, что грязного солдата
Она к себе пустила в хату,
Дала попить, дала пожрать,
Его согрела и умыла
И спать с собою положила
Его на мужнину кровать?
Не потому, что ты хорош,
А потому, что сир и жалок,
Она отдаст последний грош
И свой свадебный полушалок
За синеватый самогон,
Чтоб ты не в такт тоске-баяну
Стонать полы заставил спьяну,
Стуча зубастым сапогом.
И ей не нужен твой обман,
Когда ты лжешь, напившись вдосыть.
Любви не ждет, писать не просит.
(Уже звучат слова команд,
И ветер издали доносит
Лихую песню сквозь туман.)
А после, на ночном привале,
Тоску сердечную скрывая,
Бахвалясь перед дураком,
Кисет с дареным табаком
Достанешь ты из шинелюхи.
И, рыжеватый ус крутя,
Промолвишь, будто бы шутя:
– Да что там бабы… Бабы – шлюхи…
Прости, солдат, мой грубый стих.
Он мне напомнил те минуты,
Когда супротив нас двоих
Ломились немцы на редуты.
И пулемета злая дрожь
Тогда спасала нас от страха,
И ты, на бинт порвав рубаху,
Был не по-здешнему хорош.
И если нас с тобой, солдат,
Потомки будут видеть чище –
Неверность женщине простят,
Но за неблагодарность
взыщут.
«В колокола не звонят на Руси…»
В колокола не звонят на Руси,
И нужно ли звонить в колокола.
Беззвучный Бог живет на небеси,
Ему нужна безмолвная хвала.
А нам понятней варварский Перун,
Чем этот, желторукий и текучий.
Но иногда, бывает, ввечеру,
Мы молимся ему… на всякий случай…
Прощание
Я вновь покинул Третий Рим,
Где ложь рядилась в ризы дружбы,
Где грубый театральный грим 
