И был мастак по части спален.
В тиши российских городов
Он ведал б… всех родов,
В Москве, в Казани и в Тбилиси
Они толпой за ним вилися.
………………………………..
Познав все радости побед,
Он порешил не жить уныло,
Что на семь бед – один ответ,
А посему – е…, гаврила,
И часто про себя твердил:
Пришел, увидел, победил.
И не было числа победам.
И сам он был неутомим:
К одним спешил перед обедом,
А перед ужином – к другим.
К нескромным женам, к девам, к вдовам,
К печальным, к ласковым, к бедовым,
К сорокалетним, к молодым.
Чтоб только треск стоял и дым,
Чтоб лопались матрасы ночью,
Чтоб платья, юбки, свитера,
Набрюшники, бюстгальтера
От нетерпенья дрались в клочья.
Так жил. И умственным трудом
Не занимался Спиридон.
Едва почуяв облегченье
От ран, повязок и свищей,
Он порешил, что для леченья
Необходимы ряд вещей:
Что не мешают развлеченья,
Прогулки для поднятья сил.
(О большем он и не просил.)
А то средь госпитальной скуки
Совсем, мол, коченеют руки.
Вот разве шефы? Да и те
Сидят недолго в духоте.
Придут, покрутят патефоны,
Подушку подоткнут под бок,
А чтоб «того» – помилуй бог.
И страсть, как воздух разреженный,
Першила в горле. У виска
Стучала жилка. О тоска!
Зачем коварная природа
Раздельно создала быка
И рядом тварь иного рода,
Чье вымя полно молока
И голос полон лжи и меда!
Итак, был вечер. И закат
Все красил земляничным соком,
Звенели голоса ребят,
И все солдаты возле окон
Вдоль улицы сидели в ряд,
Кидая в дом туманный взгляд
И в одиночестве жестоком.
И вдруг вдали… Неужто сон!
Явился долгожданный «он».
Все встрепенулось. Дружный вздох
Заставил пошатнуться древо,
И даже те, кто в сон и в чох
Не верили, узрели: слева,
Слегка опершись на костыль,
В ремнях и брюках комсоставских,
Горячий глаз скосив на штатских,
Сквозь дебри взглядов дев и жен
