Воронки заставлял синеть меж облаками;
Я, слышавший Мальштрем[108] за пятьдесят округ
И бегемота вздох, покинувшего тропы,
Извечной тишиной переболевший, – вдруг
Я начал сожалеть о гаванях Европы.
Я видел острова звездистые и тишь
Бредовых облаков, открытых для ветрила.
В такую ночь ты спишь, изгнанница, ты спишь
В миллионе пестрых птиц, о будущая Сила!
Я много пролил слез. Как все солнца горьки,
Как луны мнительны и как жестоки зори!
О, пусть скорее киль расколется в куски
И хрупкие борта пускай поглотит море!
Нет! Я б хотел узнать Европу, где дитя,
На корточках присев у лужицы студеной,
В пахучих сумерках о чем-то загрустя,
Следит за лодочкой, как мятлик оснащенной.
Я больше не могу, как птица без крыла,
Перегонять суда с перегруженным трюмом.
Я больше не сношу огни и вымпела
И гибкие мосты с их обликом угрюмым.
Отступление
А у женщин глаза, как ручьи,
запрокинуты в небо…
Они лежат, как забытые вещи,
На полях,
полных зеленого хлеба
И убитых женщин.
Слово о Богородице и русских солдатах
За тучами летучими,
За горами горбатыми
Плачет Богородица
Над русскими солдатами.
Плачет-заливается за тучкою серой:
«Не служат мне солдаты правдой и верой».
Скажет она слово –
лист золотится;
слезу уронит –
звезда закатится.
Чует осень долгую перелетная птица.
Стояли два солдата на посту придорожном,
ветром покрыты, дождем огорожены.
Ни сухарика в сумке, ни махорки в кисете –
голодно солдатам, холодно им на свете.
Взяла их Богородица за белые –
нет! –
за черные руки;
в рай повела, чтоб не ведали муки.
Привела их к раю, дверь отворила,
хлеба отрезала, щей наварила;
мол, – ешьте, православные, кушайте досыта,
хватит в раю
живности и жита.
Хватит вам, солдатам, на земле тужити,
не любо ль вам, солдатам, мне послужити.
Съели солдаты хлеба по три пайки.
Жарко стало – скинули «куфайки».
Закурили по толстой.
Огляделись в раю.
Стоит белая хата на самом краю.
И святые угодники меж облаками
пашут райскую ниву быками,
сушат на яблонях звездные сети…
Подумал первый солдат
и ответил: 
