Давид Лагеркранц – Девушка, которая должна умереть (страница 38)
– Говорят, Гранкин был сам не свой накануне восхождения из четвертого лагеря?
– Я тоже об этом слышала. Возможно, он просто устал. Он ведь из последних сил держал группу.
– Как он относился к Ниме Рите?
– Виктор? С большим уважением.
– А Клара?
– Как вам сказать… Они были… с разных планет.
– Она насмехалась над ним? Презирала?
– Нима ведь был страшно суеверен.
– И что, она подтрунивала над ним?
– Возможно, но до этого Ниме уж точно не было никакого дела. Он был сосредоточен на своей работе. Нет, их отношения испортило другое.
– Что же?
– У Нимы была жена…
– Луна?
– Именно, Луна. И она была для Нимы всем. Ему можно было говорить что угодно и держать за кого угодно – пока дело не касалось жены, ему было все равно. Но стоило Ниме услышать худое слово в адрес Луны – и он сразу мрачнел. Однажды Луна появилась в лагере со свежим хлебом, сыром, манго и личи. Все это она разносила в красивой плетеной корзинке и делила между всеми, и все улыбались и благодарили. Но возле Клариной палатки Луна не то поскользнулась на кошках, не то споткнулась об одну из многочисленных сумок Клары, которые та неизвестно зачем потащила за собой наверх… Так или иначе, Луна упала на гравий, ободрала руки, и все, что было в корзинке, рассыпалось. Не бог весть какая трагедия, но Клара оказалась рядом. И, вместо того чтобы помочь, она пробурчала только: «Надо смотреть под ноги». Видели бы вы Ниму в этот момент! Я испугалась, что он не выдержит, вспылит… Хорошо, что подоспел Юханнес Форселль, помог Луне подняться на ноги и собрал ее хлеб и фрукты.
– То есть это Форселль разрядил тогда обстановку?
– Он умел делать это, как никто другой. Вы встречались с ним?.. Ну, я имею в виду, до того, как началась эта кампания в прессе.
– Я брал у Форселля интервью сразу после того, как он стал министром обороны.
– Тогда вам, наверное, будет трудно это представить. В те времена все его любили. Юханнес был как порыв свежего ветра – в любой компании, при любых обстоятельствах. И с Нимой у него сложились особенно теплые отношения, здесь вы правы.
– Он отблагодарил его за это?
– Что вы имеете в виду?
Микаэль подыскивал подходящую формулировку. Он не хотел, чтобы это прозвучало как беспочвенное обвинение.
– Я только подумал, не мог ли Нима оказать в горах предпочтение Форселлю перед Кларой Энгельман?
Элин посмотрела на него с недоумением.
– Вы вообще представляете себе, как все происходило? – сказала она. – Нима остался с Кларой и Виктором, а Юханнес и Сванте отправились к вершине одни.
– Это я знаю. Но потом, что случилось потом?.. Клара была обречена, так везде пишут. Но что это значит? Где она на самом деле вдруг оказалась?
И тут лицо Элин вспыхнуло:
– В аду, – прошипела она. – Я так устала от всего этого… От всех идиотов, которые видели горы только на картинке, но почему-то лучше всех обо всем знают… И вот что я вам скажу. – Элин как будто вдруг нашла нужные слова. – Вы вообще имеете представление о том, каково там, наверху? Какими усилиями там дается каждый шаг, каждое движение… В лучшем случае, у вас есть силы позаботиться о себе. Не отстать, не задерживать группу. И никто, будь то сам Нима Рита, – никто не может спустить вниз человека, который лежит в снегу с лицом, покрытым ледяной коркой, на высоте восемь тясяч метров. А Клара лежала именно так. Я собственными глазами видела ее, когда мы возвращались обратно. Вы ведь читали об этом? Они с Виктором лежали в обнимку, в снегу.
– Да, я читал.
– Это конец, понимаете? Никакая сила на Земле не могла вернуть Клару к жизни. Она была мертва.
– Я всего лишь пытаюсь собрать кусочки пазла… – оправдывался Микаэль.
– А я не верю ни единому вашему слову, – продолжала Элин. – Вы хотите очернить Форселля, как и все остальные.
Блумквисту захотелось закричать, что это не так, но он сдержался.
– Прошу прощения, – начал он вместо этого. – Просто мне показалось…
– Что вам показалось?
– Что в этой истории кое-что не стыкуется.
– Что именно?
– Мне не понравилось то, что говорит обо всем этом Сванте Линдберг. Такое впечатление, будто он чего-то недоговаривает.
Элин успокоилась и взглянула на двор внизу.
– Вот это как раз мне хорошо понятно, – согласилась она.
– Почему вам это понятно?
– Потому что Сванте был самой большой загадкой в лагере.
Глава 22
Катрин Линдос сидела на диване, поджав ноги, рядом со своей кошкой и с мобильником в руке. Она была зла. Весь день безуспешно пыталась дозониться до Блумквиста – и в итоге не получила в ответ ничего, кроме этого дурацкого шифрованного сообщения:
«
«Мэмсахиб» – ну конечно… Уважительное обращение к белой женщине в колониальной Индии. Но кто такая эта Клара Энгельман? И главное – ни единого человеческого слова. Ни даже формального вежливого вопроса, вроде «как живешь?». Ничего похожего на то, что писала ему сама Катрин в минуты тоски и одиночества. Неужели Микаэль совсем по ней не скучает?
Мысленно отправив к черту и Блумквиста, и нищего, и Клару, Катрин пошла на кухню поискать чего-нибудь съестного. Но голода она не чувствовала. Хлопнула дверцей холодильника, взяла яблоко из вазочки на столе – и тут ее осенило. Клара Энгельман, ну конечно… Эта гламурная кукла. Катрин набрала ее имя в «Гугле» – и тут же вспомнила всю историю.
Когда-то она читала об этом репортаж в журнале «Ярмарка тщеславия». И теперь наткнулась в Сети на снимки горного лагеря в Гималаях. Клара была там с Виктором Гранкиным – проводником, который тоже погиб. Миловидная женщина, хотя и немного вульгарна на иной вкус. Катрин вгляделась в лицо Клары Энгельман. Та улыбалась вымученно, через силу. Как будто улыбка была для нее лишь средством удерживать на расстоянии депрессию. А этот Гранкин… Инженер и профессиональный скалолаз, проводник, гид, консультант в индустрии приключений – кем он был на самом деле? На снимках у Виктора Гранкина стать военного… Да, солдат элитного подразделения. А вот и Юханнес Форселль. Катрин выругалась и тут же забыла о своей злобе на Блумквиста.
«
Только что Элин Фельке была возмущена и зла. Теперь же она выглядела неуверенно, будто наконец задалась вопросом: как могло получиться, что до сих пор она только и делала, что бросалась из одной крайности в другую?
– Боже мой, Сванте… – пробормотала Элин. – Что я могу о нем сказать? В нем не было ничего, кроме необыкновенной уверенности в себе. Он мог уговорить человека на что угодно. И мы шли у него на поводу, и ели этот его дурацкий суп из черники всем лагерем… Думаю, из него получился бы хороший продавец. Но что ему понадобилось на Эвересте…
– То есть?
– Сванте оказался в числе немногих посвященных в тайну Виктора и Клары. И это как будто его смущало.
– Почему вы так думаете?
– Просто у меня возникло такое ощущение. Быть может, он ревновал или… знаете что… я думаю, Виктор это заметил. Более того, мне кажется, что именно это и стало главной причиной его нервозности накануне восхождения.
– Но с какой стати это так на него подействовало?
– Его что-то пугало, я бы так сказала. Неколебимый как скала, он вдруг стал задумчивым и робким. И я все думаю, не было ли это связано со Сванте?
– Со Сванте?
– Да. Что, если Виктор боялся, что Сванте разболтает обо всем Стану Энгельману?
– У вас есть основания подозревать, что они общались?
– Возможно, но…
– Что?
– Сванте производил впечатление вероломного человека. Он все чаще говорил об Энгельмане как о хорошем знакомом, даже имя его произносил так, будто намекал на что-то. Хотя не исключено, что все это не более чем мои фантазии… И потом, под конец изменился даже Сванте…
– Что, тоже занервничал?
– Мы все нервничали. – Элин кивнула.