Давид Гай – Формула мудрости (страница 23)

Заседания коллегии с привлечением нужных специалистов Чаплыгин проводил по-деловому, без суесловия, пустых, отнимающих время разговоров вокруг да около. Он ставил конкретную задачу, давал высказаться желающим и делал резюме с учетом мыслей, высказанных при обсуждении. Вновь, как при строительстве зданий женских курсов, Сергей Алексеевич отстаивал идею создания крупных объектов на расширяющейся территории института. Коли строить — так надежно, надолго, с перспективой. Другой вопрос: что именно строить? Коллективно пришли к следующему выводу: необходимо иметь аэродинамическую лабораторию с тремя трубами, лабораторию ветродвигателей, гидроканал для исследования глиссеров, катеров, гидросамолетов и опытный авиазавод с конструкторскими бюро. Тогда ЦАГИ и станет подлинной научно-экспериментальной базой.

Опять-таки коллективно решили назначить ответственных лиц за сооружение перечисленных объектов. Баулин, Мусинянц, Ушаков, Юрьев и Черемухин разрабатывают проект самой большой в мире аэродинамической трубы. Сабинин берется за конструирование башни для ветряных двигателей. Стечкин ведет проектирование винтомоторной лаборатории, а Сидорин — лаборатории испытания авиационных материалов. Туполев шефствует над авиазаводом и гидроканалом.

Архитекторы взялись за проект — непросто оказалось вписать здание в отведенный земельный участок. Возникли вполне естественные споры по поводу их внешнего облика, включая отделку.

Из книги Л. Л. Кербера «ТУ — человек и самолет»: «Кабинет Чаплыгина постепенно все больше и больше напоминал архитектурный салон. На столе и подоконниках, на полу и диване лежали образцы дверных ручек, шпингалетов для окон, метлахской плитки, окрашенных в разные цвета панелей. Несмотря на любовь ученого к чистоте своего рабочего стола, заходившие с удивлением обнаруживали на нем живописно разбросанные строительные детали».

Из воспоминаний профессора К. А. Ушакова: «Речь шла о строительстве невиданных дотоле масштабов, при отсутствии сколь-нибудь подходящих прототипов и при наличии в то время больших трудностей во всяком строительстве.

Взяв на себя руководство строительной комиссией и мобилизовав все имевшиеся в ЦАГИ силы, Сергей Алексеевич целиком отдался делу и с неиссякаемой энергией и исключительным вниманием ко всему, вплоть до мелочей, довел строительство до успешного завершения.

Под его руководством коллектив ЦАГИ, состоявший целиком из молодых инженеров (самому старшему было не более тридцати пяти лет) в короткий срок создал весьма полный комплекс лабораторий. Это строительство выдвинуло ЦАГИ в первый ряд научно-исследовательских учреждений Европы и Америки.

Возможность для ЦАГИ решить задачу построения самолета во всей ее полноте, начиная с разработки аэродинамически совершенной схемы и кончая выпуском готовой машины, была обеспечена именно этим строительством, ведущимся под непосредственным руководством Сергея Алексеевича».

Чаплыгин и его помощники вложили в строительство массу сил. Земляные работы, начавшиеся, когда еще не стаял снег, и вызывавшие любопытство обитателей довольно глухого уголка Москвы, велись рабочими, по сути, вручную. Лопаты и носилки стали основными инструментами. Опытных каменщиков не хватало, за кладкой кирпичей приходилось следить в оба глаза. Крупную фигуру ученого с львиной гривой волос по утрам видели то в одном, то в другом конце стройки. Он ходил по лесам, проверял качество кладки (хотя, видимо, в тонкостях не очень разбирался), беседовал с рабочими, десятниками. Его заботливость, тяга к практической деятельности проявились буквально во всем, а строгий вид невольно заставлял подтянуться, работать лучше.

— Это вы, любезный, обронили, — поднимал он какой-либо предмет и укоризненно смотрел на виновника. — Негоже…

День-деньской он, по духу чистый математик, вникал в вещи, страшно далекие от его научных интересов, — о поставках цемента, кирпича, стальных ферм и гвоздей. И это выглядело само собой разумеющимся, накрепко связанным с повседневными заботами. Ведь он — председатель строительной комиссии, а значит, обязан быть в курсе всего.

Из воспоминаний Г. Х. Сабинина: «Хотя я не входил в число членов строительной комиссии, однако Сергей Алексеевич приглашал меня на ее заседания. Комиссия собиралась регулярно каждую неделю в один и тот же назначенный день. Меня поразила необыкновенная деловитость этих заседаний. Никаких лишних слов не произносилось. По существу, это был штаб, руководивший строительством.

Первый вопрос, который регулярно ставился на повестку дня — проверка выполнения членами комиссии поручений, данных на предыдущем заседании. Зачитывался протокол предыдущего заседания, в котором были записаны все поручения с указанием исполнителей и срока исполнения поручения. Полагалось докладывать об исполнении. Если поручение по каким-либо причинам оказывалось невыполненным, то сейчас же происходил обмен мнениями, изыскивались способы к преодолению возникших затруднений. Если затруднения были велики и требовалось обращение в высшие инстанции, то Сергей Алексеевич, обращаясь к секретарю комиссии, говорил:

— А это запишите за мной!

...Осталась у меня в памяти необыкновенно дружная работа... О какой-либо бюрократической переписке не могло быть и речи. Все делалось на слово. Я не могу вспомнить ни одного конфликта. А ведь во всяком деле были и ошибки, заставлявшие иногда по ходу строительства вносить переделки».

Чаплыгин, повторяю, старался вникать в любые мелочи. Ученый огромного дарования, житейски мудрый человек, администратор с непререкаемым авторитетом, Сергей Алексеевич в практических моментах, связанных с экспериментом и его расчетами, порой мог допустить промахи.

Но когда дело касалось формул, молодым его коллегам казалось иногда, что они хранятся в его голове на все случаи... Настолько глубоким и точным было его «математическое ви́дение» физических явлений и связей между ними.

Однажды К. А. Бункин и А. М. Черемухин делали сообщение о влиянии ветра на крыши домов. Связано оно было с возводившимся зданием института, где планировалось разместить экспериментально-аэродинамический отдел. Заботил далеко не праздный вопрос. Дело в том, что сила, действующая на крышу, имеет дополнительную слагающую, направленную не сверху вниз, как полагали много веков, а снизу вверх. Вот почему крыши от ураганных ветров обычно не разрушаются, а срываются.

Инженеры продули модель здания в аэродинамической трубе, чтобы определить оптимальное давление на кровлю, и получили любопытные данные. Когда они закончили свое сообщение, кто-то поинтересовался:

— Какой была скорость потока во время продувки?

— Тридцать метров в секунду, — ответил Черемухин.

— Такая маленькая?

Послышалась подсказка, вернее, высказывалось предположение:

— Наверное, сто тридцать метров в секунду.

Черемухин не успел возразить, как Чаплыгин обернулся к говорившему о ста тридцати метрах и поддержал его:

— Вот это похоже на дело.

Алексей Михайлович Черемухин — уже тогда опытный конструктор, инженер, летчик — развел руками и улыбнулся. Надо ли было пояснять, что скорость тридцать метров в секунду достаточно большая для ветрового испытания крыши на прочность, и никаких иных цифр в эксперименте не существовало и не могло существовать.

— А можно ли теоретически определить скорость потока? — спросил Сергей Алексеевич.

Оба инженера задумались.

— Наверное, можно, но это чрезвычайно сложно.

Сергей Алексеевич внезапно встал:

— Чего тут сложного? Вот вам формула конформного отображения[4]. — И написал ее на доске.

— Сергей Алексеевич, как вы ее вывели? — спросили озадаченные сотрудники.

— Очень просто. — И он коротко объяснил.

Признаться, мало кто понял. Потратив несколько дней, наиболее настырные молодые специалисты, присутствовавшие при разговоре, вывели-таки эту формулу. Оказалось, Сергей Алексеевич абсолютно прав. Несомненный парадокс: ученый, мало разбирающийся в практическом эксперименте на определение нужной скорости потока в трубе, выводит ее величину теоретически в считанные секунды!

С ним происходило и такое. Будучи предельно лаконичным в своих работах, Сергей Алексеевич иной раз давал готовые формулы, опуская или предельно сокращая описание процесса их выведения. Возвращаясь к ним спустя несколько лет, он порой в недоумении басил:

— Не понимаю, как я их вывел...

Между тем в его формулах, даже наисложнейших, никогда не находилось ошибок.

Наука и техника, теория и опыт, эксперимент. У них особые взаимоотношения. Приведу высказывание Петра Леонидовича Капицы:

«Вопрос о связи науки с техникой очень многосторонен. Когда рядовой инженер рассчитывает торможение тележки, прочность строения, он пользуется законами механики, данными Ньютоном. Когда эксперт по патентам отвергает очередное «многообещающее» предложение вечного двигателя, он основывается на законе сохранения энергии... Когда к ученому приходит инженер за советом, с просьбой либо объяснить непонятное явление в процессе производства, либо указать, как можно рассчитать тот или иной механизм и т. д., — это тоже есть важный вид связи науки и техники. Все это происходит у нас каждый день при самых различных обстоятельствах в десятках, сотнях мест. Но это так обычно, что об этом мы не говорим, этого мы не чувствуем и очень мало ценим. Между тем эта форма связи есть одно из могучих средств влияния науки на технику и на промышленность. Но чтобы это влияние происходило, необходимо, чтобы у нас была большая наука и чтобы были люди, называемые учеными, которые ею умели бы владеть.