Давид Фриман – Воин Рода. Том 2 (страница 8)

Ехал двое суток.

Гнедая шла ровно, устойчиво — хорошая лошадь, обученная, привычная к лесным тропам и зимним дорогам, — и я благодарил судьбу за то, что среди трофеев оказалось именно такое животное, а не горячий жеребец, которого пришлось бы укрощать на каждом повороте. Ел на ходу в седле — вяленое мясо, запивал водой из фляги, экономил силы; тело отходило от плена — мышцы ныли, суставы хрустели, в голове стоял гул, последствие многократных активаций Истинного зрения.

Кровь Первых я направлял к ранам — ссадинам на запястьях от кандалов, ожогу на предплечье, ушибам от боя в овраге, — и она слушалась, текла к повреждённым тканям с молчаливой целеустремлённостью, словно знала, что чинить и как. Ссадины затягивались на глазах, ожог бледнел, боль утихала; через сутки в седле я чувствовал себя вдвое лучше, чем при побеге, а к вечеру второго дня — почти нормально, если не считать голода, который никакая Кровь Первых утолить не могла.

Ехал, думал, анализировал — всё одновременно, потому что в седле делать больше нечего, а привычка перемалывать информацию на ходу засела во мне глубоко.

Разлом. Я видел его — видел Видением сути, во всех деталях, которые здешний мир понять пока не способен. Щель в ткани реальности, пульсирующая, как открытая рана, с маслянистыми нитями тёмной энергии, уходящими вверх, к фундаменту дворца, питающими всю империю Черноволковых. Мстислав кормился этим, тянул силу каждые три дня, становился могущественнее — и с каждым глотком рана мира расширялась на толщину волоса, на ширину ногтя. Медленно, незаметно, год за годом.

И нечто за стеной ждало. Терпеливое, голодное, разумное, — оно смотрело на меня три секунды и отступило, решив, что добыча ещё способна огрызнуться. Но оно запомнило. Я чувствовал это — остаточное давление, тень взгляда, которая не желала уходить.

Мстислав не знает, с чем играет. Борислав — тем более. Для них Разлом — ресурс, источник, рычаг власти. Для мира — бомба замедленного действия, и запал тлеет уже сто лет.

Чтобы закрыть Разлом, нужна сила, превышающая возможности любого мага здешнего мира, — сила Первых, алтари, ключи. Светозар говорил о Центральном Алтаре под Уральскими горами, о порталах в шесть миров, о шести ключах, которые нужно собрать. Задача на не простая, возможно на годы. Но каждый день промедления — ещё один миллиметр в ране.

Думал о Светлане. О том, что она сейчас делает, как держит коалицию, какие решения принимает. О том, как выглядит её лицо, когда она злится, — ровное, холодное, с глазами, которые режут, как зимний ветер, — и как оно меняется, когда она разрешает себе чувствовать. О том, как она стояла в ущелье и кричала моё имя, когда я прыгнул в портал.

О том, что я бросил её. И поступил бы так же снова. И она это знает. И это — самое страшное.

Но всё это — потом. Сначала — доехать.

✦ ✦ ✦

На исходе вторых суток, когда зимнее солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая снежные поля в розовое золото, я увидел конный разъезд.

Двадцать всадников, двигавшихся навстречу по просёлочной дороге: знамёна Рыковых — алый грифон на белом поле — и тёмно-синий стяг Хранителей. Впереди — фигура, которую я узнал бы за версту: огромная, широкоплечая, с перевязанной головой и двуручным мечом за спиной.

Гром.

Он увидел меня раньше, чем я его окликнул, — наверное, почувствовал: у старых воинов есть чутьё на своих. Поднял руку, отряд остановился, и Гром тронул коня вперёд, приближаясь шагом, — не торопясь, словно давая себе время убедиться, что глаза не врут.

Остановился в трёх метрах. Посмотрел на меня — молча, долго, как смотрят на человека, вернувшегося с того света.

— Живой, — сказал он наконец. Одно слово, в котором уместился целый месяц тревоги.

— Живой, — подтвердил я.

Гром спешился, подошёл, протянул руку — огромную, мозолистую, — и сжал мою с такой силой, что кости хрустнули. Потом, не выпуская руки, положил вторую мне на плечо и посмотрел в глаза — серыми, внимательными, с выражением, которое я видел у него впервые: облегчение, граничащее с болью, как бывает, когда долго сдерживаемое напряжение отпускает разом.

— Рад тебя видеть, друг , — сказал он тихо. — Мы искали тебя по всему Северному пределу. Светлана... — Он осёкся, стиснул челюсти и закончил иначе: — Она ждёт. В Академии. Поехали.

✦ ✦ ✦

В Академию мы прибыли после полуночи — двадцать всадников и один оборванец в чужом кафтане, пахнущий потом, дымом и кровью. Стражники у ворот узнали Грома, пропустили без вопросов; копыта лошадей стучали по мощёному двору, и звук этот — знакомый, мирный, обыденный — отозвался внутри чем-то горьким и тёплым одновременно: я дома. Хотя бы на время.

Спешился у общежития. Ноги подогнулись — тело наконец-то позволило себе расслабиться, и расслабление обрушилось всей тяжестью двух суток в седле и пяти дней в камере. Гром подхватил меня под локоть — молча, без комментариев, — и довёл до крыльца.

— Никита ждёт наверху, — сказал он. — Еда, горячая вода, чистая одежда. Выспись. Утром — совет.

— Где Светлана? — спросил я.

Гром помедлил.

— У себя. Я послал гонца, как только тебя увидел. Она знает, что ты жив. — Пауза. — Дальше — ваше дело.

Он развернулся и ушёл, тяжёлый, молчаливый, надёжный, как каменная стена. Я поднялся по ступеням, открыл дверь.

Никита ждал в комнате — нашей старой комнате, с двумя кроватями, шкафом и умывальником, всё то же самое, только чище, чем я помнил, словно кто-то специально убрал и проветрил. Он вскочил при моём появлении, и на секунду его лицо — обычно подвижное, хитрое, с постоянной полуулыбкой — застыло в выражении, которое я определил бы как шок, густо замешанный на радости.

— Ты... — начал он, и голос сорвался. Откашлялся, потёр переносицу. — Ты выглядишь отвратительно, Святозаров. Как трупак, которого три дня мариновали в канаве и потом посадили в седло.

— Спасибо. Я тоже рад тебя видеть, Никита.

Он шагнул ко мне и обнял — крепко, отчаянно, совсем не так, как обнимаются парни, которые стесняются чувств. Потом оттолкнул, отступил на шаг, вытер глаза тыльной стороной ладони и произнёс нарочито деловым тоном:

— Каша на столе, горячая, с маслом. Вода в кувшине, тёплая. Чистая рубаха на кровати. Ешь, мойся, ложись, — а я пойду докладывать Евдокии, что чудо произошло и можно отменять план «Б».

— Какой план «Б»?

— Штурм дворца Черноволковых. — Никита сказал это буднично, как говорят о завтрашней погоде. — Светлана настояла. Через неделю выдвигались бы : сто двадцать человек, маги, осадные руны, всё, что удалось собрать за эти несколько дней. Самоубийственная затея, если честно, но она отказывалась обсуждать альтернативы. Когда Евдокия заикнулась, что шансы процентов двадцать, Светлана посмотрела на неё так, что Евдокия — Евдокия, которую я видел спокойной под обстрелом, — замолчала и кивнула.

Сто двадцать человек — штурмовать крепость, стоящую на Разломе, питаемую энергией другого мира. Самоубийство, возведённое в ранг стратегии. Светлана была готова на это — ради меня.

— Что ещё произошло пока меня не было? — спросил я, усаживаясь за стол.

Никита привалился к стене, скрестил руки — поза, которую он принимал, когда излагал сложные вещи.

— Много чего. Черноволковы нанесли два контрудара — по торговым путям и по поместью Кречетовых; Фёдор отбился, но с потерями. Борислав командует лично, и он, Руслан, пострашнее отца будет в тактике: молодой, злой, учится на ходу. Рыковы пока держатся, но Всеволод... — Никита замялся. — Всеволод стал странным. Нервничает, молчит, уходит от разговоров. Светлана списывает на стресс. Я не уверен.

Всеволод. Информатор Р.С.

Ядовитая мысль, которую я отложил в камере, вернулась и впилась в сознание, как заноза.

— Расскажешь подробнее, — сказал я. — Потзже.

Никита кивнул, хлопнул меня по плечу — осторожно, словно боясь, что я рассыплюсь, — и вышел. Я остался один с миской каши, кувшином тёплой воды и тишиной комнаты, которая казалась сейчас роскошнее любого дворца.

Ел медленно — тело принимало пищу с жадностью, граничившей с болью: после пяти дней на тюремных пайках и двух суток в седле с вяленым мясом обычная злаковая каша с маслом была пиром. Умыл тёплой водой лицо, на шею, руки; смыл грязь, пот, тюремную вонь, и вместе с ними, казалось, сошёл слой, за которым пряталось нечто человеческое, мягкое, уязвимое — то, что пять дней в камере и бой в овраге заковали в броню.

Переоделся. Чистая рубаха, штаны, — мягкие, пахнущие свежей стиркой. Простейшие вещи, от которых на глаза навернулись слёзы, и я злился на себя за эту слабость и одновременно понимал, что слабость эта — самое человеческое, что во мне осталось после всего.

Стук в дверь.

Тихий, одиночный — так стучат люди, которые знают, что их ждут.

— Войди, — сказал я, хотя горло перехватило и слово вышло хриплым.

Дверь открылась.

Светлана.

Она стояла на пороге — бледная, похудевшая, с тёмными кругами под глазами, в наспех наброшенном кафтане поверх ночной рубахи, с распущенными волосами, которые обычно были убраны в строгую причёску. Я активировал Истинное зрение — рефлекторно, не задумываясь, потому что за последние дни привычка проверять ауру каждого входящего стала такой же автоматической, как дыхание.

За четверть секунды я увидел всё. Аура — яркая, ровная, сильная, как всегда, но в её глубине — бессонные ночи, ночи стиснутых зубов и сдержанных слёз, ночи железной воли, державшей на себе коалицию из шести родов, Хранителей, Академию, военные планы и людей, которые смотрели на неё и ждали решений. И посреди всего этого — горячий, пульсирующий узел, в котором смешались страх и злость, облегчение и обида, любовь и ярость, — комок эмоций такой плотности, что аура вокруг него дрожала, как воздух над костром.