Давид Фриман – Воин Рода. Том 2 (страница 4)

Я смотрел в Разлом — и что-то смотрело на меня.

Удар пришёл ментально, давящий, как ладонь великана на черепе. Направленный, осознанный, заинтересованный взгляд из глубины; огромный разум по ту сторону щели изучал меня, оценивал, с любопытством хищника, обнаружившего новый вид добычи.

Печать вспыхнула жаром, Кровь хлынула к груди и образовала барьер. Давление чужого внимания натолкнулось на сопротивление и отступило — нехотя, медленно, как зверь, решивший, что добыча ещё жива и способна огрызнуться.

Три секунды. Может, четыре. Потом — тишина.

Я стоял перед Разломом, тяжело дыша, с трясущимися от адреналина руками, и понимал две вещи с абсолютной ясностью. Первая: Нечто за стеной реально, разумно и опасно — всё, что говорил Светозар, оказалось правдой. Вторая: Мстислав Черноволков понятия не имеет, с чем играет, — он тянет силу из реки, не подозревая, что выше по течению плотина, и она рушится.

Развернулся и пошёл обратно, наверх, заставляя себя не оглядываться на щель, за которой ждало нечто, для чего в человеческих языках нет подходящего имени. Каждый шаг удалял меня от Разлома, и давление на сознание слабело, как слабеет звук удаляющегося колокола, — но память о взгляде осталась: холодная, маслянистая тяжесть, которая, казалось, впиталась в кожу и теперь не желала уходить.

Лестницу наверх я преодолел быстрее, чем спускался, — адреналин подгонял, и тело слушалось лучше, чем имело право после пяти дней тюрьмы. Мимо камеры, где ещё недавно лежал в цепях, мимо связанного Ефрема (храп сменился сопением — скоро очнётся), мимо пустого караульного поста — и дальше, по тюремному коридору, к боковому проходу, который я заметил при спуске.

На третьем уровне катакомб я обнаружил то, на что рассчитывал: боковой коридор, узкий, заваленный камнями. Завал выглядел старым — столетия, может больше, — и стена за ним была не кладкой, а цельной скалой. Однако Истинное зрение показало за камнями пустоту, и потоки свежего зимнего воздуха, пахнувшего хвоей и снегом, тянули из-за завала.

Аварийный выход. Проложенный строителями тысячелетия назад, когда этот подземный комплекс был обитаем, — запасной путь на случай обрушения, осады, катастрофы. Черноволковы о нём либо не знали, либо давно забыли; завал никто не трогал с тех пор, как рухнул.

Разбирать его пришлось больше часа. Перчатки Костореза удваивали силу рук, и я ворочал глыбы, которые без них даже не сдвинул бы с места, однако работа была изнурительной, бесконечной, убийственно монотонной: схватить камень, поднять, отнести, вернуться, схватить следующий. Пот заливал глаза, заливал шею, пропитывал тонкую тюремную рубаху. Мышцы горели — сначала плечи, потом спина, потом ноги, потом всё тело целиком, сплошная горячая боль от макушки до пяток. Тело шестнадцатилетнего подростка, пять дней на тюремных пайках, истощённое ментальным допросом и разрушением кандалов, — протестовало против каждого движения, каждого подъёма, каждого шага. Кровь Первых помогала, посылая тёплые импульсы к измотанным мышцам, но даже её ресурс был ограничен.

На семьдесяттретьей минуте — я считал, привычка — показалось дно завала: последний ряд камней, за которым Видение показывало узкий лаз, уходящий наклонно вверх. Ещё десять минут — и последний камень рухнул с глухим грохотом, отозвавшимся эхом в пустых катакомбах.

В лицо ударил ветер.

Ледяной, чистый, пахнущий снегом и хвоей, — ветер свободы. Простое, банальное, затёртое выражение — но когда ты пять дней дышишь затхлым воздухом каменного мешка, первый глоток зимнего мороза ощущается как глоток родниковой воды после недели в пустыне.

Лаз оказался узким — я протискивался боком, обдирая плечи о шершавый камень, — и наклонным, уходящим вверх под углом градусов в тридцать. Карабкался на четвереньках, подтягиваясь на руках, упираясь коленями и локтями, и с каждым метром воздух становился свежее, а свет — ярче: сначала почти кромешная тьма, потом серые полутона, потом — белый, режущий глаза свет.

Выполз из расщелины между скалами, замаскированной кустарником и снегом, и увидел мир.

Лес. Сосны и ели, стоящие стеной, с ветвями, согнутыми под тяжестью снега. Берёзы — белые стволы на фоне предрассветного неба, нежного, акварельного, с розоватой полосой на востоке. Снег — глубокий, нетронутый, искрящийся в первых лучах, которые пробивались через кроны. Тишина, нарушаемая только далёким стуком дятла и скрипом деревьев на ветру.

Дворец Черноволковых остался где-то наверху, за массивом камня, — невидимый за скалами и лесом. Отсюда до него — метров сто по прямой, может двести. Ближе, чем хотелось бы. Но каждый шаг вперёд увеличивал расстояние.

Мороз обжигал лёгкие — градусов двадцать, может двадцать пять. Тюремная одежда — тонкая рубаха и штаны — защищала от холода примерно как газета от ливня.

Стиснув зубы, я поправил Перчатки , перехватил меч поудобнее и сделал первый шаг в снег.

Пока дышу — работаю.

✦ ✦ ✦

Снег был по колено, местами — по пояс, и каждый шаг требовал усилия, которое измотанное тело выдавало всё неохотнее. Ноги проваливались, и снег набился в сапоги, ноги онемели в первые же минуты: сначала острая, обжигающая боль, потом — тупая, давящая, потом — пугающее отсутствие ощущений, словно ног ниже щиколоток больше не существует. Я направил Кровь Первых вниз, к замерзающим стопам, и попросил — именно попросил, как учил внутренний голос, похожий на интуицию, — согреть. Кровь откликнулась: тёплая волна потекла от груди к ногам, медленная, но ощутимая, и онемение отступило на шаг, как хищник, которого ткнули факелом.

Ориентировался по звёздам, которые ещё виднелись в бледнеющем предрассветном небе, — я с самых первых ночей в этом мире изучал звёздное небо. Похожая на нашу полярную на северо-востоке, территория коалиции к юго-западу. Значит, сначала на запад, через лес, прочь от дворца, потом поворот на юг.

Следы на снегу оставались глубокими и отчётливыми — подпись, которую мог прочитать любой следопыт: «Беглец, один, пеший, двигается на запад.» Я маскировал их как умел: шёл по руслу замёрзшего ручья, где ледяная поверхность не оставляла отпечатков; перепрыгивал с камня на камень на каменистых участках; петлял, оставляя ложные следы, — уходил вправо, возвращался, шёл влево. Старая техника, заставляющая преследователей прочёсывать втрое больше территории, чем прошёл беглец.

Через полчаса, когда дворец остался далеко позади и деревья сомкнулись вокруг плотной стеной, я услышал звук, которого ждал и боялся.

Колокол.

Далёкий, глухой, тревожный — набат из дворца Черноволковых, разносившийся над зимним лесом, как стон раненого великана. Три удара — пауза — три удара — пауза. Сигнал тревоги. Побег обнаружен.

Рано. Слишком рано — я рассчитывал на два-три часа форы, пока не придёт утренняя смена и не обнаружит связанного Ефрема. Видимо, пыточники явились раньше срока, нашли пустую камеру и подняли тревогу немедленно. Или Тимофей не выдержал и проговорился. Или кто-то из магов почувствовал, что рунные кандалы перестали фонить.

Неважно. Главное — за мной едут. Скоро. Конный отряд, маги-следопыты, боевые группы. Мстислав не станет экономить: пленник, который сбежал из камеры, разрушив антимагические кандалы, — слишком ценен и слишком опасен, чтобы позволить ему уйти.

Я ускорил шаг, превозмогая сопротивление снега, и Кровь Первых хлынула к ногам сильнее, давая крохи энергии, которых хватало, чтобы двигаться быстрее обычного человека, — но недостаточно, чтобы обогнать лошадей.

Нужно укрытие. Нужно тепло. Нужно время, чтобы тело хотя бы частично восстановилось.

Через час нашёл поваленное дерево — огромную ель, сломанную ветром, с корнями, вывернувшими пласт земли и образовавшими естественное укрытие: ямку под корневищем, прикрытую ветвями и снегом. Забрался внутрь, нагрёб лапника, свернулся в клубок. Тесно, темно, колко, но ветер внутрь не пробирался, и собственное дыхание медленно согревало крошечное пространство.

Лежал, дышал — четыре счёта, семь, восемь — и направлял Кровь по телу, согревая конечности, залечивая ссадины на запястьях от кандалов, восстанавливая измотанные мышцы. Горький запах хвои забивал тюремный дух, въевшийся в одежду. Где-то далеко, приглушённый лесом и расстоянием, всё ещё звучал набат.

Мысли, которые я не подпускал к себе в катакомбах, пришли в тишине укрытия — непрошенные, настойчивые.

Разлом. Я видел его. Видел нити, питавшие дворец, — маслянистые, тёмные, жадные. Видел, как щель пульсирует, как зарастают и снова лопаются её края. Видел взгляд из глубины — терпеливый, голодный, древний, как сама пустота.

Мстислав кормится этим. Каждые три дня спускается к Разлому, тянет силу, становится могущественнее. Каждый его глоток — ещё доля миллиметра; щель ширится медленно, незаметно, год за годом, десятилетие за десятилетием. Он не понимал возможных последствий.

А я понимал. И это знание жгло изнутри, как раскалённый уголь, потому что я не мог использовать его прямо сейчас — мог только бежать через зимний лес, босой, голодный, с набатом за спиной, надеясь добраться до союзников живым.

Светлана. Гром. Никита. Евдокия. Коалиция — всё, что я построил в этом мире. Они там, за двести вёрст на юго-запад. Они ждут. Или уже не ждут — может быть, считают мёртвым.