Давид Фонкинос – Семья как семья (страница 20)
Семья все-таки провела собственное расследование, опросив соседей и консьержку: безрезультатно. Никаких следов письма. А Стефани сказала сестре: «Вижу, ты думаешь, что это я. Ты не представляешь, как мне это неприятно». И Валери пришлось ее успокоить: «Да нет, я знаю, что это не ты». Но она не могла отделаться от сомнений.
Они обе оказались в Сорбонне на историческом факультете. Валери, несмотря на уговоры родителей, не стала опять поступать в Институт политических наук. Очень уж тяжело было вспоминать прошлый год, и ей недостало храбрости вторично испытывать судьбу. К тому же ей нравилось учиться в Сорбонне. Ей исполнилось восемнадцать лет, она полюбила новую жизнь с массой свободного времени. Первые месяцы оказались очень приятными. Она снова сблизилась с сестрой, их отношения почти что вернулись на прежний уровень. Стефани передавала Валери свои прошлогодние учебные материалы и вообще всячески помогала. Хорошо иметь старшую сестру, которая расчищает вам дорогу. Но как-то в одном из таких текстов не хватило страницы, и жизнь Валери полетела под откос.
Эта недостающая страница не давала Валери покоя, точно пустой лист посреди книги: без того, что на нем написано, невозможно понять развитие и последовательность событий. Итак, в поисках пропавшей страницы Валери зашла в комнату сестры. Комната содержалась в идеальном порядке, Стефани отличалась методичностью и, как правило, сохраняла все свои бумаги. Может, поэтому она и не уничтожила доказательство своего проступка? Другого объяснения тут нет. Или же она подсознательно желала, чтобы ее разоблачили? Тоже ведь способ признаться в том, что тяжким грузом лежит на сердце. Когда Валери увидела в ящике стола пропавшее письмо о вызове на устный экзамен, ей стало плохо. Бог знает сколько времени она пролежала на полу без сознания. Придя в себя, девушка дотащилась до ванной и долго мылась в душе, будто стараясь смыть с себя то, что узнала.
Сначала Валери, опасаясь последствий, хотела умолчать о своем открытии. Но – не получилось. По ее измученному лицу мать поняла: что-то произошло, и дочери пришлось во всем признаться. В этот вечер у обеих сестер состоялся долгий разговор с родителями. Стефани, мертвенно-бледная, пыталась оправдаться тем, что во всем виноват внезапный порыв, которому она была не в силах противостоять. На это Валери ответила, что дальнейшая многомесячная ложь уж точно объяснялась не порывом, а выдающимся хладнокровием. Стефани умоляла простить ее. Наверно, со временем Валери бы это удалось, но то, что произошло, было слишком серьезно: что-то окончательно сломалось. Валери больше не хотела общаться с сестрой, а через несколько месяцев та уехала из Франции.
После этого они виделись один-единственный раз – на похоронах отца.
Валери практически никому не рассказывала эту историю. В свое время некоторые общие знакомые старались помирить их, но успеха не добились. Многие пробовали понять поступок Стефани, даже искали ему оправдания. Однако для Валери все было кончено. Иногда мать рассказывала ей про сестру, но Валери при этом ничего не чувствовала. Может быть, это хуже всего – полное безразличие. Валери не ощущала ни злобы, ни горечи, разве что некое подобие ностальгии по тем годам, когда они еще дружили. Время от времени Стефани пыталась проявить какие-то теплые чувства: когда родились Лола и Жереми, она прислала подарки. Но Валери ей не ответила – она не могла благодарить сестру.
Чтобы разрядить обстановку, я предложил Валери организовать совместную поездку в Бостон. После матери – дочь; почему бы мне не специализироваться на утешительных путешествиях семейства Мартен. Валери повторила, что со всей этой историей покончено, что рана полностью затянулась, но я ощущал, что боль все еще не утихла. Валери простила сестру, однако видеть ее не желала. Может, когда-нибудь ситуация изменится и они встретятся (призналась же Валери, пусть даже под влиянием спиртного, что сестры ей не хватает). Мадлен хочет этого больше всего на свете. И я убежден, что Валери, пока еще есть время, не откажет матери в таком подарке.
Близилась полночь; в откровенных разговорах время летит быстрее. Конечно, я пришел сюда ради книги, но в результате провел в компании Валери очень приятный вечер. Мне нравилась ее манера говорить об испытаниях, не жалуясь, ее умение не только объективно построить рассказ, но и передать связанные с ним эмоции. Ей была свойственна подлинная тонкость. «Учитывая, что я никогда не ходила к психологу, говорить вот так о себе для меня ново», – заметила она, добавив, что это ей начинает нравиться. Она даже боялась попасть в зависимость от моего внимания. Что она будет делать, когда я закончу книгу и покину ее ради других персонажей? «Но мы сможем и дальше видеться, – ответил я. – Обычно, закончив роман, я расстаюсь с его героями. Но сейчас другое дело…» Она улыбнулась. Когда я произнес последнюю фразу, у меня мелькнула мысль о моих прежних персонажах. Обычно после окончания книги мы расходимся. Есть ли жизнь после книжных страниц? Я иногда задумываюсь: мои герои Маркус и Натали из «Нежности» по-прежнему вместе? Счастливы ли они вдали от моего романа?
Пора было уходить. Я не заметил, что, кроме нас, в кафе никого не осталось. Статисты этого вечера незаметно покинули сцену. Официант явно вздохнул с облегчением, поскольку ему не пришлось нас выгонять. Он попрощался с нами таким тоном, каким обычно здороваются.
Как чудесно было выйти на свежий воздух. Самое время проветрить нейроны. Не знаю, почему я, несмотря на усталость и необходимость сохранять концентрацию, до такой степени напился. Наверняка чтобы не отстать от Валери. Удовольствие от вечера получаешь, только если и ты, и твой визави – на одном уровне подпития. Двое трезвых многим могут поделиться, у двоих пьяных общего еще больше; но если один трезв, а другой пьян, какой между ними может быть разговор? Эта теория оправдывает тот факт, что мы с Валери ковыляли в темноте не совсем уверенно. Валери держалась за мою руку, чтобы не упасть, но ясно помнила дорогу домой. Она несколько раз повторила, что давно уже столько не пила и что ей хорошо. И правда, нам обоим было хорошо. Двое чужих друг другу пьяных, вместе бредущих в темноте, чтобы продлить этот выпавший из бытия момент. Я люблю минуты, оторванные от всего, в которых не надо отчитываться перед собственной жизнью.
Странным образом всякий раз, когда я сознаю, что мне хорошо, ситуация тут же меняется к худшему. Из суеверия нужно всегда скрывать малейшее счастье.
С учетом состояния Валери ее нужно было проводить до самой двери. Увлеченная беседой, она ни разу не проверила телефон, то есть не увидела посланий мужа – сначала вопросительных, потом тревожных. Сейчас Патрик ждал в гостиной, явно взвинченный. Ничего общего с человеком, который со мной обедал. Он накинулся на меня:
– Явился… устраивать тут бардак!
– Нет, что ты… совсем нет…
– Мне бы сразу сообразить… А я, дурак, тебе еще что-то рассказывал! Все, марш отсюда!
– Что это за тон?! Успокойся! – спохватилась Валери, словно только сейчас заметив истерический настрой мужа.
– Ты на себя посмотри! Являешься в час ночи, пьяная в стельку, с мужиком!
– Я ее только проводил, – заметил я.
– А ты вообще заткнись. Вали отсюда, и чтоб ноги твоей тут больше не было. И свою дрянную книжонку пиши без нас!
– Перестань! – закричала Валери.
– Не твое дело. Мы с ним сами разберемся. Иди ложись! – Патрик схватил жену за руку.
– Не трогай меня!
В этот момент они оба повернули головы. В коридоре, то ли испуганные, то ли изумленные, стояли Жереми и Лола.
Валери бросилась к ним:
– Это все ерунда, идите спать.
– Но, мама, вы же оба кричите. Что случилось?
– Ничего. Ваш отец спятил.
– Я?! Это я спятил?! Нет, вы это слышали? Неужели вы не видите, что ваша мать не в себе? Она пьяна. Сказано же вам – ступайте спать.
– Значит, все нормально? – обеспокоенно спросила Лола, бросив взгляд на отца.
– Да-да, – ответил Патрик, стараясь на этот раз говорить тише.
Подростки не сдвинулись с места. Валери подошла к ним, сказала что-то умиротворяющее и проводила обоих по комнатам. Я остался наедине с Патриком; он так и сверлил меня взглядом. Я мог либо уйти, либо остаться, рискуя получить от Патрика хорошую оплеуху. Я предпочел первый вариант.
Я выскочил из квартиры, даже не попрощавшись с Валери. Провел несколько минут в темноте на площадке: хотел удостовериться, что внутри все пришло в норму. Почему-то я не беспокоился. Патрик был в страшном гневе, но ведь по натуре он человек скорее мирный. В какой-то момент Валери вернулась в гостиную, и до меня донеслись ее слова: «Не желаю тебя слушать!» После этого все затихло. Видимо, оба успокоились и каждый затаился в своем углу. Я понимал, что оказался поводом для ссоры – возможно, последней; после такого не мирятся. Наверно, Валери сейчас пытается все обдумать. Что делать? Написать ей? Ей или Патрику? Чтобы извиниться за все происшедшее и попытаться разрядить обстановку. Я не знал, как быть. Нет, лучше всего подождать, пока гроза минует (гроза или ураган; мне ведь неизвестен уровень природной катастрофы).
Выйдя на улицу, я сел на ближайшую скамейку – немного прийти в себя. И снова подумал, что после сегодняшнего вечера их семейная жизнь развалится окончательно. Валери не простит Патрику его поведения. Может, ей даже было стыдно за него – этак распуститься при постороннем! Она ведь и без того хотела от Патрика уйти, а он еще подлил масла в огонь. И ведь понятно почему. В панике лишь сильнее отталкиваешь того, кого любишь. Короче говоря, любящие только и делают, что стреляют себе в ногу.