Давид Фонкинос – Семья как семья (страница 22)

Нет, неправильно я описываю эту историю. Так, словно отношусь к ней недостаточно серьезно, словно речь идет о каком-то мелком поручении на фоне прочих важных. Я решил ввести в книгу этот эпизод, поскольку мне кажется, что он заслуживает самого серьезного внимания. Я мог бы написать целый роман на тему «первого раза» в любви. Воспоминания о нем преследуют неотвязно; это один из тех редких важнейших моментов жизни, когда нельзя поступить начерно. Конечно, можно и ошибиться, но какое напряжение при этом испытываешь! Лола вела себя непринужденно и несколько высокомерно, но это поведение скрывало хрупкую и тревожную натуру: с одной стороны, ее тянуло к парню, с другой – она боялась за свою репутацию. Налицо была борьба тела с разумом. Мне бы следовало вместе с Лолой попробовать разобраться в этой задаче. Вот только я сам, когда речь идет о чувствах или связанных с ними поступках, бывает, мечусь мысленно из стороны в сторону; как если бы вегетарианца послали разрешить конфликт в мясной лавке[19].

Немного позже я опять вспомнил фразу Валери «У нас все в порядке». Я верил ей все меньше и меньше. Такие слова торопливо пишут утром, чтобы успокоить свидетеля вчерашней катастрофы. Я подумал: главное, она хочет, чтобы я внес эту фразу в книгу, – ведь надо поскорее изменить впечатление читателя. Мне следует быть настороже: мои персонажи могут фальсифицировать реальность, чтобы предстать в лучшем виде.

Я не хотел звонить Валери, чтобы не выглядеть навязчивым. Я должен их исследовать, но не преследовать. Пока же я томился, не зная, чем заняться. Чтобы убить время, стал собирать чемодан. Я давно уже не путешествовал. Невольно вспомнил Мари. Багажная бирка на ручке чемодана осталась от нашей последней совместной поездки. Неопровержимое свидетельство былого счастья. Тогда мы ездили в Будапешт, и вместе с воспоминаниями о Будапеште на поверхность тут же поднялись образы других городов. Пока я собирал вещи для Лос-Анджелеса, на меня нахлынули Венеция, Вена и Рейкьявик. Всего этого мне ужасно не хватало, и я надеялся, что мы еще поедем куда-нибудь вдвоем. Пока что мы всего-навсего собирались вместе выпить кофе, но я мечтал, что за этим кофе укроется Стамбул.

Когда мы увидимся? Во время нашего ночного разговора детали не уточнялись, каждый из нас просто сказал, что хочет встретиться. Кто первый должен написать другому? Теперь все казалось мне сложным. Я первым начал диалог, значит на сей раз очередь за ней? После того как мы расстались, прошло довольно много времени, и я уже не надеялся увидеть на экране телефона ее имя. А теперь, вернувшись к нашим отношениям, я вернулся и к адскому состоянию – ожиданию посланий.

К счастью, у меня больше не оставалось времени на колебания – надо было идти на встречу с Клеманом. Чтобы не жить собственной жизнью, нет ничего лучше жизни других людей. Хорошо, что наша встреча будет в кафе, а не на выходе из лицея. Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь подумал, будто я выслеживаю девочек-подростков. У меня часто возникает впечатление, что окружающие подозревают меня в дурных намерениях (у каждого своя паранойя). Едва я успел заказать пиво, как заметил направляющегося ко мне молодого человека. Наверно, он видел мою фотографию в интернете. Клеман пробормотал, что он Клеман, и уселся напротив. Я спросил, что он будет пить. По-моему, ему хотелось ответить: «То же, что и вы», – но ведь следовало выглядеть серьезным, поэтому он отказался от соблазна алкоголя и скромно удовлетворился стаканом газировки.

Кажется, он чувствовал себя не в своей тарелке. Ситуацию можно было счесть забавной или странной, однако Клеману не удавалось скрыть неловкость. Как будто он в чем-то себя упрекал. Правда, меня больше удивило другое: я ожидал увидеть этакого красавчика, который играет на гитаре или занимается серфингом, – вроде тех, что в мои лицейские времена покоряли девушек, называвших меня всего лишь своим лучшим другом. А передо мной сидел юноша весьма заурядной наружности, которому к тому же было явно не по себе. В какой-то момент я даже подумал: что, если Клеман отправил ко мне кого-то из своих приятелей? Но нет, это был он сам. Как такой парень может быть губителем сердец? Почему Лола в него влюбилась? Мне хотелось расспросить о его методах. Можно было бы нарисовать великолепный портрет молодого человека, который внешне ничего из себя не представляет, но обладает секретом обольщения.

После нескольких минут наблюдения, в основном с моей стороны, он решил, что необходимо подробнее выяснить, что происходит.

– Вы пишете книгу про Лолу и ее семью, да?

– Да.

– Но зачем? – Он недоуменно вытаращил глаза. – Неужели это будут читать?

– Не знаю. Увидим.

– Значит, я тоже буду в книге?

– Да. Вернее, может быть.

– Не представляю, кому это нужно. Не понимаю. А вы Лоле кто?

– Никто. Я ее знаю очень мало. Я пишу книгу, и она попросила меня с тобой встретиться.

– Зачем?

– Чтобы обсудить вашу ситуацию.

– Какую еще нашу ситуацию?

– Я думаю, тебе это известно лучше, чем мне.

– Не уверен. По-моему, она сама не знает, чего хочет. Один день хочет быть со мной, а на другой я вроде как отставлен.

– А ты сам что об этом думаешь?

– Да чего тут думать, известно – девчонка.

– Тебе не кажется, что у нее есть причины для сомнений?

– Какие причины? Нам хорошо вместе. В чем проблема?

– Она боится, что ты поступишь с ней, как с другими девочками. Так она мне сказала.

– И как же это я с ними поступал?

– Ты их бросал.

– Ну и что? Это преступление? Я их не любил.

– Я тебя не сужу. Я просто говорю, что ситуация ее беспокоит. Как есть, так есть. Ты должен ее понять…

– Очень странно обсуждать это с вами. Я вас не знаю. Она что, недостаточно взрослая, чтобы самой все мне сказать?

– Ну… тут ты прав…

– Тогда зачем она вас послала? Чтобы вы мне все это рассказали?

– Не совсем так. Она, наверно, считала, что нужен посредник… тогда риск будет меньше…

– Да какой риск-то?

– Ну, наверно, разочарования.

– Идиотизм. Ну так скажите ей, что риск в жизни существует всегда! – резко заявил он, внезапно повзрослев.

– Да, безусловно.

– Все то, о чем мы сейчас говорим, будет в вашей книге?

– Может быть… еще не знаю.

– Так и вижу, как вы изображаете меня в жанре «Сдай своего борова»[20].

– Ну что ты… ни в коем случае.

– Да-да. Я вам абсолютно не доверяю. Наши истории вас не касаются!

– Но Лола же меня попросила…

– А надо было отказаться! Вам что, больше заняться нечем, кроме как совать нос в дела какой-то девчонки? Вы извращенец, вот кто! Напишите это в вашей книге. И если будете говорить обо мне, так и напишите: я сказал, что вы мерзкий извращенец!

– …

Он встал и быстро вышел. От такого поворота событий я вроде бы должен был совершенно растеряться, но первое, о чем я подумал, – этот молодой человек обладает потрясающей харизмой. Вот все и объяснилось. В свои восемнадцать лет он продемонстрировал мощную уверенность в себе. Я не сумел с ним справиться и теперь сердился на себя, потому что провалил порученную миссию. В то же время я понимал, что наш разговор мог показаться ему неуместным и даже, если учесть мое положение, встревожить его. Наверно, мне стоило предупредить, что наша беседа останется «вне книги», так сказать, «не под запись», – политики иногда говорят так некоторым журналистам. Нет, так не годится: я же решил описывать реальную жизнь, даже ее неудачные сцены. По крайней мере, он не сможет сказать, что я не учел его требование поместить в книгу произнесенные им оскорбительные слова.

Через несколько минут я получил голосовое сообщение от Лолы. Тон был самый что ни на есть ледяной. «Я вас ненавижу. Клеман меня бросил. Вы и правда болван. Родители вчера из-за вас орали друг на друга и чуть не подрались. Чего вы с вашим идиотским проектом хотите добиться? Развалить нашу семью? Так уже добились. Браво, писатель. Это все плохо кончится. Какая я была дура, что попросила вас о помощи. Ужасная дура. Видно же, что вы ничего ни в чем не понимаете, и ваша жена правильно сделала, что сбежала».

Злоба и резкость ее слов крайне неприятно меня поразили. Я ведь сделал только то, о чем она просила. Интуиция побудила ее предложить мне эту нелепую миссию, а когда все кончилось крахом, она возложила ответственность на меня. Она вполне могла догадаться, что это более чем странное «собеседование с кандидатом» вызовет у Клемана раздражение. Как-никак она знает его лучше меня. По правде говоря, я не только понимал реакцию Клемана, но и был согласен с ним в одном важном пункте: любовные отношения всегда связаны с риском. Лола боялась, и все ей казалось непонятным. Но любовь невозможна без страдания. Она могла бы переспать с другим парнем, с кем ей было бы спокойнее, но как бы тогда она познала подлинное любовное опьянение? Мне вспомнился диалог из фильма Франсуа Трюффо «Сирена с „Миссисипи“». Этот же диалог он воспроизвел и в «Последнем метро»:

Жерар Депардье. Ты так прекрасна, что смотреть на тебя – страдание.

Катрин Денёв. Вчера вы говорили, что это радость.

Жерар Депардье. Это радость и страдание.

Лола хотела радости без страдания, а я хотел ей это подарить. Ведь она говорила со мной впервые, и я надеялся, что моя миссия положит начало доверительным отношениям. Вышло же наоборот: теперь меня ненавидит еще один член семьи Мартен. Может, мой роман кончится тем, что мне перестанут доверять все его пятеро персонажей. Так обычно и бывает с любителями писать автобиографические книги: в итоге автор превращает окружающих во врагов. Того и гляди на пути издания романа встанет какой-нибудь адвокат. Ладно, в крайнем случае я могу изменить имена. Но я надеялся, что до этого не дойдет. Должна же существовать золотая середина между реальностью и подсудными действиями.