Давид Фонкинос – Семья как семья (страница 24)
Мерзавец по-прежнему заставлял себя ждать; это тянулось бесконечно. В какой-то момент Патрик вообще хотел встать и уйти, но это было бы равнозначно заявлению об увольнении по собственному желанию. И потом, не мог же он уйти, так и не узнав, зачем его вызвали. Что он сделал не так? Какая-то путаница в документах? Но Патрик не представлял, в каких именно, – объективно он всегда работал хорошо. Никто никогда на него не жаловался, и все клиенты оставались ему верны. Тогда в чем же дело? Увольнение по экономическим причинам? Разве что так. Неизбежная чистка перед очередным слиянием. Но жалованье Патрика составляло ничтожную часть всей массы зарплат, а его уход приведет только к осложнениям, ведь в некоторых делах разобраться нелегко. Да, но вот у Жербье было множество клиентов, однако это не помешало избавиться от него. Клиентов распределили по другим сотрудникам, и все приняли дополнительную нагрузку и глазом не моргнув. А кому не нравится адский темп работы, будьте добры на выход. Честолюбивые молодые люди, жаждущие вас заменить, – да их тысячи. Об этой колоссальной конкуренции – неизвестно, реальной или выдуманной, – сотрудникам напоминали постоянно.
Время шло, и Патрик только укреплялся в уверенности: он больше не хочет жертвовать здоровьем ради сохранения своей территории, не хочет подчиняться чужой воле. После часа ожидания он решил уйти, но тут его наконец позвали. Он вошел в кабинет спокойным, чуть ли не величественным шагом. Дежюайо предложил ему сесть, даже не взглянув на него, даже не извинившись за такую долгую задержку. В царстве презрения это было нормой. При этом внешне Дежюайо был довольно симпатичен: высокий, худощавый, с идеально круглой головой. Хотя появлявшаяся иногда жизнерадостная улыбка противоречила общей суровости облика. Согласно распоряжению Дежюайо к нему нельзя было обращаться первым. Поэтому Патрик сел на стул молча, ожидая, пока хозяин удостоит его взглядом. Комедии власти пора было начаться.
О травле рассуждают много, но обычно с точки зрения жертв. А какова психология абьюзера? Как он ведет себя вечером, в темноте? Наслаждается своей властью без малейшего облачка вины? Мстит за тяжелое детство? Из Дежюайо вышел бы замечательный главный герой. Мне хотелось бы узнать о его личной жизни, о его отношении к сексу. Есть ли у него дети? Любит ли он читать, и если да, то кого – Пруста или Селина, Камю или Сартра? Снова трудность, связанная с реальной жизнью; я ведь не всезнающий. Когда книга выйдет, ему, несомненно, скажут, что речь идет и о нем. Может, он захочет как-то улучшить нарисованный мной малопривлекательный портрет? Я был бы рад, если бы некоторые из моих персонажей после выхода книги представили свою собственную версию.
– Как дела, Мартен? – спросил в конце концов Дежюайо.
– Хорошо. Спасибо.
– На стресс не жалуетесь?
– Нет-нет.
– Вы же знаете, что мне можно рассказывать абсолютно все?
– Да.
– Вы и правда не страдаете от стресса?
– Ритм интенсивный, но ничего, справляюсь.
– Ну раз так, можно вам предложить новых клиентов?
– …
– Что же вы молчите?
– Я размышляю. Конечно, решаете вы, но, по-моему, у меня и так много работы. И стало еще больше после ухода Ламбера.
– По-вашему, не надо было его увольнять?
– Он хорошо работал.
– Хуже, чем вы.
– …
– А Мартинес? Что насчет Мартинеса? По-вашему, он достойный сотрудник?
– Да, конечно.
– Вас послушать, так все хорошие, все симпатичные, да?
– Нет… нет, – выдавил из себя Патрик, все больше и больше смущаясь. – Но вы говорите о коллегах, а я знаю, что они работают хорошо, вот и все.
– Если бы вы сидели на моем месте и требовалось бы кого-то уволить, кого бы вы выбрали?
– Простите?
– Нужно кого-то уволить. Кого именно?
– Но я не могу ответить. Я не знаю…
– Послушайте, Мартен, вы человек умный, специалист в своем деле, вы знаете здешнюю ситуацию лучше всех. Честно говоря, есть тут один, который ниже общего уровня. У меня имеются на этот счет кое-какие соображения, но мне хотелось бы знать ваши. Чтобы сравнить.
– Простите, но вы ставите меня в неловкое положение. Я никого не могу назвать.
– Вообще-то, ваш ответ меня не удивляет. Я понимаю, почему вы не двигаетесь дальше. Не хотите и никогда не хотели рисковать. Что ж, это ваш выбор, Мартен. Ваш выбор. Но я разочарован. Я жду от вас бóльшего, если вы хотите продолжать карьеру в новой структуре компании.
– Вы ждете, что я буду доносить на коллег?
– Ни в коем случае! Сразу громкие слова! Я просто хочу поговорить с вами. Услышать ваше мнение. Вот почему, в частности, я вас и пригласил.
– Услышать мое мнение?
– Да. Вы у меня в кабинете ничего не заметили?
– Нет, – ответил Патрик, окинув кабинет взглядом.
– Точно?
– Да. Хотя не знаю. Я же бываю тут очень редко.
– Шторы.
– Что – шторы?
– Я поменял шторы.
– Вот как…
– Я хотел узнать ваше мнение.
– О чем? О шторах?
– Да, именно.
– Вы хотели узнать мое мнение… о шторах?
– Сколько раз вы собираетесь повторять одно и то же? Ничего особенного тут нет. Да, я хотел узнать ваше мнение о моих новых шторах.
– И для этого вы захотели меня видеть?
– Да.
– В обязательном порядке? Три дня назад?
– Да, потому что не был уверен в своем выборе. А потом подумал: «Кто-кто, а Мартен уж точно в этом разбирается…»
– Я?
– Да, так мне подсказала интуиция. Ну и что скажете? Как вам цвет – ничего, что коричневый?
– Не знаю. Шторы очень хорошие, – ответил совершенно ошеломленный Патрик; абсолютно невероятный поворот разговора вызвал у него нечто вроде шока, тормозящего любую реакцию.
– Очень хорошие? И больше вам нечего сказать?
– …
– Вас ничего не смущает? Рисунок, эти вот ромбы – они вас не раздражают?
– Нет.
– Хорошо, я полагаюсь на ваше мнение.
– Значит, для этого… теперь… я могу идти?
– Да, конечно, Мартен, теперь можете идти. Всегда приятно с вами побеседовать.
– …
Конец диалога повис в воздухе; Патрик вышел из кабинета. Путь по коридору показался ему невероятно долгим. Каждый шаг требовал усилий. В конце концов он остановился перед кофейным автоматом. В горле пересохло, но выбрать, что пить, он не мог. Рядом остановилась коллега. «Что с тобой? Ты очень бледный». Чтобы успокоить ее, он ответил, что все в порядке, но Софи не хотела оставлять его одного и предложила пойти посидеть минут пять у нее в кабинете. Патрик согласился: так он, по крайней мере, скроется от чужих взглядов. Софи дала ему стакан воды и платок – вытереть пот. По ее мнению, у Патрика начинался грипп.
Сидя в кабинете Софи, с которой он был едва знаком, Патрик вспомнил, что́ о ней рассказывали. Неизвестно, правда это или домыслы, но Патрик несколько раз слышал одну и ту же историю: будто бы Софи оказалась свидетельницей самоубийства своего напарника. Раньше она работала в другой компании и много лет сидела в кабинете с одним и тем же человеком. Однажды они вели банальный разговор о каком-то фильме, и вдруг он встал и выбросился из окна. Да. Патрик вспомнил: у них на работе ее называли суицидницей. Он не знал, какой вывод сделать из всего этого, но важно то, что в момент, когда он едва не упал в обморок, она проявила к нему внимание, и это достойно восхищения. Когда он пил третий стакан воды, она ему широко улыбнулась.
Что-то случилось и со зрением Патрика: все вокруг казалось расплывчатым. Прошло какое-то время, прежде чем он смог отрегулировать взгляд, как регулируют объектив сложного фотоаппарата. Он встал и поблагодарил Софи, пробормотав, что, наверно, вымотался из-за жуткого рабочего ритма. Потом с малоубедительной непринужденностью добавил: «Надо бы взять отпуск!» Софи, скрывая тревогу, просто ответила, что, если ему что-нибудь понадобится, она всегда готова помочь. Наверно, ее до сих пор грызло чувство вины, это пожизненное наказание свидетелей самоубийств.
Вернувшись в свой кабинет, Патрик почувствовал, как с него постепенно спадает тяжесть. Напряжение последних дней потихоньку уходило. Итак, работу он не потеряет, но давешний разговор лишний раз подтвердил, что во главе компании стоит циничный монстр. Патрик хотел бы посмеяться над ним, он мог бы посмеяться над ним, но непослушное тело решило иначе. Тело всегда оставляет за собой последнее слово. Натура Патрика была потрясена до самых основ, были потрясены его плоть, его сердце. Столько лет работать, бороться ради общего блага – и в конце концов ощутить себя униженным. Потому что иначе тут и не скажешь: он только что испытал настоящее унижение.