Давид Фонкинос – Семья как семья (страница 16)
– Да все жалеют о чем-нибудь в прошлом, ведь правда?
– Сами видите, это хороший знак. На нашей стороне будут все страдающие от депрессии, а их же огромное количество.
Мадлен даже не улыбнулась. Она была настроена очень серьезно. Ее слова меня удивили. Как она могла подумать, что я не захочу ее сопровождать? Наверно, сочла мой первоначальный замысел блажью, от которой я в конце концов откажусь. Она ошибалась. Не помню, чтобы какая-нибудь другая история меня настолько захватывала. Вот оно, торжество реальности! Но очень странно, что Мадлен, как и другие персонажи, считает, что ее жизнь не заслуживает интереса. Словно бы в их мозг просочились мысли издательского директора по маркетингу.
Я успокаивал своих персонажей, но, по совести говоря, совершенно не мог предвидеть, что будет интересно читателям, а что нет. Помню высказывание одного журналиста о первом из моих пользующихся популярностью романов: «Книга широко расходится, потому что содержит все ингредиенты успеха!» Странная фраза. Если бы я знал, в чем состоят ингредиенты успеха, я бы давно их использовал. И мне не пришлось бы параллельно с творчеством еще и подрабатывать. Если бы ингредиенты успеха действительно существовали, они были бы доступны каждому. Чушь все это. Никогда не знаешь, что́ понравится публике. Эти самые строки одни прочтут с большим интересом, другие будут зевать от скуки. Я не думаю ни о каком успехе. Для меня заботиться о читателе – это, прежде всего, не отступать от сюжета.
Но чтобы успокоить своих персонажей, я готов пойти на компромисс. Ради интереса читателей можно прибегнуть к определенным уловкам. Например, предложить им разгадать некоторые сюжетные загадки. Скажем, почему Ив Грембер бросил Мадлен. Одновременно и развлечение, и низкопробное удовольствие.
ВОЗМОЖНЫЕ ПРИЧИНЫ ОТЪЕЗДА ИВА ГРЕМБЕРА
1. Он жил под чужим именем. И секретные службы должны были вот-вот его разоблачить.
2. Неизлечимая болезнь. Он решил, что лучше сбежать, чем агонизировать на глазах любимой женщины.
3. Он полюбил другую женщину.
4. Он полюбил другого мужчину.
5. Он впутался в грязное дело и рисковал попасть в тюрьму.
6. В Штатах он вел двойную жизнь.
7. Нигилист. Знал, что все когда-нибудь кончается, и решил, как писал Серж Генсбур, «бежать от счастья, пока оно само не убежало».
8. Он возненавидел Францию.
9. Он узнал, что Мадлен – его сестра.
10. Он выиграл в лотерею большую сумму, но не пожелал делиться.
Вообще-то, у меня имелось некое предположение, но я не хотел его высказывать, чтобы ни на кого не влиять.
Я покончил с этим внутренним отступлением, дабы полностью вернуться к жизненной конкретике. Спросил у Мадлен, сколько денег она может выделить на поездку. Она ответила, что, скорее всего, это будет ее последнее большое путешествие. Поэтому она намерена доставить себе удовольствие – точнее, доставить удовольствие нам обоим – и оплачивает и мой билет. Ведь я лечу ради нее; естественно, она хочет меня отблагодарить. Сколько я ни возражал, что для меня самого очень важно присутствовать при их волнующей встрече, она стояла на своем: в воздухе я ее гость. А вот заказать гостиницу и взять напрокат машину – это уж мое дело. Понимаю, все эти подробности могут показаться излишними, но я, когда пишу о реальной жизни, не в силах абстрагироваться от практических деталей. Смотрю некоторые фильмы и удивляюсь: герои живут в квартирах, которые им явно не по средствам; не верю я ни в какие истории, если они оторваны от действительности. Поэтому для достоверности я счел необходимым описать этот разговор.
Под взглядом Мадлен я по телефону заказал билеты на самолет и отправил запрос на визы, а потом объявил: «Мы летим через три дня». Мадлен была в восторге. Годами она вела привычную размеренную жизнь, где малейшая поездка планировалась за несколько месяцев. Именно
Скорый отъезд навел меня на мысль о Мари. В любом путешествии я больше всего люблю дорогу. Можно увидеть самые прекрасные в мире памятники, пережить редкие по насыщенности чувств моменты. Ничего нет лучше, чем сидеть вдвоем в поезде или самолете. Помню полет куда-то в Азию, когда мы часами говорили не переставая. В зоне турбулентности мы взялись за руки, и никогда я не чувствовал себя таким счастливым.
От этих мыслей мне стало грустно. Вот бы научиться мешать воспоминаниям проникать в душу, вот бы останавливать их на пороге настоящего. Но этим умением мы не владеем. А еще бывает, что в каких-то подробностях нынешнего времени непереносимым эхом отзывается прошлое. Я не могу сесть в самолет, не подумав о Мари. И есть еще одно, о чем напоминает мне история Ива и Мадлен. Меня ведь тоже бросили, и я не мог понять из-за чего. Было несколько мертвящих обсуждений («Мне лучше быть в одиночестве, чем с тобой»), но ведь это ничего не дает. Уходящий должен бы писать сотни страниц объяснений. Целую диссертацию для несчастного оставленного. Мадлен и ее растерянность были мне так близки. Иногда в чужой жизни черпаешь подробности, помогающие понять твою собственную.
Наверно, мне не следовало соглашаться абсолютно на все. Общаться с Жереми, потом ужинать с Валери – программа получалась слишком уж насыщенной. С другой стороны, нельзя же требовать внимания всех членов семьи и при этом полностью игнорировать их собственные запросы. Приходится подчиняться им, жить при диктатуре их реальности. Но я сильно сомневался в своей способности сконцентрироваться – я знал, что в какой-то момент мой мозг начинает походить на Советский Союз в 1989 году. Сумею ли я взять лучшее из того, что будет мне предложено? Если учесть особенности общения с Жереми, мое беспокойство было вполне законным.
Впрочем, все началось неплохо. Жереми встретил меня широкой улыбкой; пожалуй, он был доволен моим приходом. Я решил, что и он заинтересовался романом… наверняка под влиянием родителей. Воспитанный юноша, он начал с вопроса:
– Как ваша книга, продвигается?
– Да, все в порядке, спасибо. Мы с твоей бабушкой собираемся лететь в Америку.
– Правда? А зачем?
– Она хотела бы повидаться с одним человеком, который там живет.
– Кто это?
– Человек, которого она любила. До твоего дедушки.
– Правда? Странно!
– Не знаю, странно или нет. Но для нее это важно.
– И вы расскажете обо всем этом в своей книге?
– Сначала посмотрю, как все пройдет, но вообще да.
– По-моему, идея годная.
– Что ж, ладно… Ты хотел меня видеть? Когда твоя мама мне об этом сказала, я очень обрадовался. Я тебе уже говорил: для меня важно, чтобы ты присутствовал в романе.
– Да-да… но…
– Что «но»?
– Это не только из-за романа. Хотя в какой-то степени… Мы встречаемся, разговариваем. Но я хотел видеть вас еще и из-за другого.
– Слушаю.
– У меня домашнее задание по французскому, сдавать завтра, а я ни черта в этом не смыслю, вот я и подумал, что вы можете мне немного помочь.
– …
Я потерял дар речи. Он, наверно, понял, что я ждал совсем другого. Было от чего разочароваться. Оказывается, он вызывал не писателя, а репетитора. Ну что ж, может, это шанс завязать с ним контакт. Разговор о литературе послужит ловушкой для дальнейших признаний.
Увидев текст, заданный Жереми, я сразу понял, что задача будет не из легких. Речь шла о «Балладе повешенных» Франсуа Вийона. Рискуя разочаровать читателя, должен признаться, что никогда не был любителем средневековой поэзии. В юности у меня были замечательные учителя, некоторые привили мне любовь к слову, но я сомневаюсь, что подростка можно увлечь средневековым французским. Разумеется, я не стал говорить об этом Жереми, чтобы он окончательно не пал духом. Наоборот, я изобразил великий энтузиазм, уверив его, что страшно люблю это стихотворение. Правда, убедить его, по-моему, не удалось – и неудивительно: я говорил, как актер, которого вот-вот выведут из спектакля.
Первые строфы баллады:
Потомки наши, братия людская, Не дай вам Бог нас чужаками счесть: Господь скорее впустит в кущи рая Того, в ком жалость к нам, беднягам, есть. Нас пять повешенных, а может, шесть. А плоть, немало знавшая услад, Давно обожрана и стала смрад. Костями стали – станем прах и гнилость. Кто усмехнется, будет сам не рад. Молите Бога, чтоб нам все простилось[15].
Прежде всего я заглянул в учебник Жереми, чтобы освежить в памяти всю историю. Франсуа Вийон написал это стихотворение в тюрьме, думая, что его, возможно, приговорят к смерти. Для начала можно указать на трагичность текста.
– Тебе нужно проанализировать это стихотворение… исходя из того, что поэт считал его последним. Обрати внимание на семантическое поле.
– На что?
– Семантическое поле. Это когда слова группируют по какому-то одному признаку. Ты заметил, что тут много грубых и жестоких слов?
– Точно! Например, «обожрана» и «гнилость».
– Вот с этого ты и можешь начать анализ. Что тебе приходит в голову?
– Гнилость? Сгнивший фрукт.
– Допустим. А что еще?
– Разлагающийся труп.
– В точку! Очень хорошо.
– Противно все это. Не понимаю, зачем нам велели это читать.
– Потому что это классическая литература…
ЗАНИМАТЕЛЬНЫЕ ИСТОРИИ ИЗ ЖИЗНИ КАРЛА ЛАГЕРФЕЛЬДА (2)
Его мать была женщиной суровой. Мадлен рассказала, что как-то видела ее в Доме Шанель; мать была уже очень старой. И Карл сказал тихо: «Моя мама всегда находилась в этом возрасте…» Несмотря на его горький юмор, чувствовалось, что он ее любит и ею восхищается, – притом что она никого к себе близко не подпускала. Из-за внешней строгости ее считали картезианкой, а у нее между тем имелась некая скрытая зависимость – она обращалась к гадалкам. Летом 1939 года она пригласила одну из них к ним домой. Карлу она велела сидеть тихо, но он к этому привык. Тишина была любимой мелодией его мамы. Сколько лет ему тогда было? Никто не знал, потому что он никому не сообщал своей даты рождения. Наверно, четыре-пять. Он забился в угол гостиной и зачарованно наблюдал. Ему казалось, что рядом с торговкой будущим с ее картами мать выглядела девочкой. В какой-то момент обе женщины повернулись к нему. Он вздохнул слишком громко? Нет. Даже его выдохи возвращались в глубину легких. Просто женщины говорили о нем. Позже Карл понял, о чем именно шла речь. Мать спросила гадалку: «А малыш, кем он станет?» Та закрыла глаза, словно контуры будущего яснее прорисовывались в темноте, и уверенно объявила: «Священником!» Мать чуть не упала в обморок. Хоть она и веровала, но представить, что сын посвятит жизнь Богу, не могла. Предсказание ей страшно не понравилось. Оно не должно было сбыться: к ясновидящим иногда обращаются не для того, чтобы узнать будущее, а для того, чтобы изменить его. С этого дня мальчик Карл больше никогда не появлялся в церкви. Мать не разрешала ему присутствовать даже на свадьбах и похоронах. И хотя его карьера оказалась чрезвычайно далекой от карьеры священника, жизнь он вел почти монашескую, и его одежда очень часто походила по стилю на облачение служителей церкви.