Давид Фонкинос – Семья как семья (страница 13)

Почему я сразу подумал о самом страшном, о наихудшем варианте? Передо мной сидела женщина, преисполненная надежды; она повторила то, что сказала накануне: «Я хочу увидеть Ива. Не знаю, сколько еще мне остается жить, но я не могу уйти, пока в последний раз не увижу его. Не увижу и не обниму. И я обязательно должна спросить, почему он тогда уехал. Спросить, думал ли он обо мне все эти годы. Хочу увидеть его хотя бы на минуту…» Она произнесла эти слова так, словно выучила их наизусть. Он живет в Лос-Анджелесе, значит она полетит туда, и чем скорее, тем лучше. Она твердо решила. Неуверенной, подыскивающей слова женщины больше не существовало. Я уже представлял себе, как она отправляется в это безумное путешествие. А почему она пришла ко мне? И она без раздумий ответила: «Так это же вы во всем виноваты, и потому я хочу, чтобы вы полетели со мной».

На улице я обратился к незнакомой женщине, а через два дня она захотела лететь со мной на другой конец света, чтобы встретиться с тем, кого любила в молодости. Невозможно представить себе лучшую завязку – кроме разве что таинственного преступления, обременявшего ее совесть десятки лет. Мне предстояло быть первым свидетелем их встречи – какая радость! Я уже подыскивал слова, чтобы описать их лица. Одна эта сцена придавала будущей книге смысл.

Но что из всего этого получится, было пока непонятно. Ведь Ив не ответил. Если он не отзовется на мою фейсбучную просьбу, я все-таки напишу ему. Однако прочтет ли он мое послание? Честно говоря, я не большой знаток современных технологий. Никогда ими не увлекался, держался в стороне от социальных сетей, боясь терять там слишком много времени. Для таких, как я, жадных до всяческих знаний, интернет-сообщество опасно, как бездонная пропасть. Мне вполне хватало аккаунта на «Фейсбуке», тем более что многие изменили ему с «Инстаграмом». Я попробовал искать Ива Грембера в «Гугле», но ничего не нашел. Удивительно, что кто-то ухитряется проскочить сквозь ячейки виртуальной сети. Обычно то или иное имя хоть где-то да появляется. Имя Ива Грембера тоже несколько раз фигурировало в «Гугле», но все эти люди жили не в тех местах.

Хоть я и не знал, что выйдет из нашего плана, все равно следовало сообщить о нем Валери. Она, несомненно, будет против. Приходит время, когда дети становятся родителями для собственных родителей и указывают им, что приемлемо, а что нет. Но я был уверен, что Мадлен обойдется без дочернего благословения. Настолько сильно она хотела того, что задумала.

Позже мне предстоял обед с Патриком. Редко когда я бывал так занят и никогда еще не вел столько бесед с членами одной семьи, включая мою собственную. Что-то сближает меня с героями «Теоремы» Пазолини (минус извращения и обилие секса). Я не чувствовал в Патрике родственной души, и в каком-то смысле это меня устраивало. Интересно вступить в контакт с человеком, который внутренне сопротивляется твоему замыслу или же не слишком тебя ценит.

Патрик встретил меня с холодной вежливостью. Он, несомненно, согласился на беседу, только чтобы доставить удовольствие жене; видимо, уступить было легче, чем возражать. Как и Валери, он решил, что лучше всего будет встретиться в ресторане неподалеку от его работы. А я-то уж вообразил себе высоченное здание, где размещалась страховая компания, и заполненную сотрудниками столовую самообслуживания. Такие вещи меня просто околдовывают. Если я получал приглашение выступить перед школьниками, то непременно просил отвести меня на обед в школьную столовую. При виде пластмассовой тарелочки с яйцом под майонезом я испытываю нечто вроде гастрономического оргазма.

Чтобы лучше понять Патрика, мне хотелось понаблюдать за ним в служебной обстановке. Нельзя ли после обеда подняться на четырнадцатый этаж, где находится его кабинет? Патрик уточнил: «На самом деле он тринадцатый, но, поскольку число несчастливое, в здании нет тринадцатого этажа. По-моему, это идиотизм, ведь проклятие все равно остается проклятием. Суеверный человек помнит, что находится на тринадцатом этаже, хотя возле кнопки лифта и написано „14“». Не сообразив, что ответить на эти продиктованные здравым смыслом слова, я просто кивнул, выражая свое полное согласие.

Несколько минут спустя мы уселись за столик в итальянском ресторане, предлагающем, в частности, комплексный обед. Патрик, не задумываясь, выбрал как раз его. Бумажные скатерти в клетку и незажженные свечи придавали помещению романтический вид, что только подчеркивало странность ситуации. Человеку, сидящему напротив, предстояло совершить над собой усилие: ему явно не хотелось говорить со мной. Чтобы не ходить вокруг да около, я решил сразу перейти к сути и сообщить Патрику, что он не радуется жизни и что у него явно трудный период. Вот что именно я сказал:

– Кажется, вам сейчас тяжело.

– Да.

– То, что вы позавчера рассказали, гнетет вас.

– Да.

– Не хочу вам надоедать, но я бы с удовольствием послушал о том, что вы чувствуете, что переживаете. Мне кажется, вам сейчас очень нехорошо…

Патрик молчал, и вид у него был несколько ошарашенный. Чужой человек нарисовал мрачную картину его существования. Хотя он, Патрик, ни о чем таком не просил. Плохое начало. Надо было вызвать у него какое-нибудь приятное воспоминание, что-нибудь симпатичное, красочное. Я испугался, что сейчас он встанет и уйдет, однако он заговорил. Да, ему сейчас тяжело, и он не знает, как вырваться из этого адского водоворота. «Вы жертва харассмента», – сказал я участливо, пытаясь смягчить собственную первоначальную резкость. Похоже, он удивился, что я таким образом определил окружающий его хаос; он ответил, что дело не в нем лично, а во всей нынешней реорганизации. С приходом Дежюайо, нового директора, обстановка на работе стала кошмарной. Патрик почти слово в слово повторил то, что я уже слышал; видно, иначе он никак не мог выразить свою растерянность. Я попросил его рассказать, как обстояли дела раньше; нужно было отвлечь его от настоящего.

Как только он заговорил о прошлом, которое в его интерпретации можно было приравнять к золотому веку, у него даже щеки раскраснелись. В начале карьеры перед ним открывались широкие перспективы. Почти каждый день он ездил к клиентам. Жизнь казалась тогда возбуждающе заманчивой, даже если речь шла о встрече с каким-нибудь зубным врачом в убогом пригороде. Он обожал свою работу и считал ее очень полезной. Продать страховой полис значило не выманить у человека деньги, а защитить его от возможной опасности. Патрик практически воспринимал себя как предусмотрительного спасателя. При подписании договора по спине у него пробегали мурашки удовольствия (у каждого свои радости). Благодаря успешной работе его сделали членом дирекции. От такого не отказываются, хотя в конечном счете повышение оставило по себе горький привкус. Возможно ли, чтобы продвижение по службе вызвало ощущение личностного регресса? Патрик жалел о былых поездках и встречах. Когда ему открывали дверь со словами: «О, месье Мартен! Чашечку кофе?» Или же, если дело происходило в конце дня: «Нет-нет, подождите, у меня тут бутылочка замечательного бордо, скажете, как оно вам…» Ему не хватало этих минут приятного общения с клиентами. Часами анализировать статистические данные было неинтересно. Иногда он думал, что хорошо бы сменить работу, – но на что? Вот это отсутствие альтернативы и пугало его больше всего. Правда, иногда он все-таки получал удовольствие и от нынешней своей деятельности. Такая радость – способствовать успеху компании. И он доволен тем, что хорошо выполняет свои обязанности, для него это всегда было очень важно. По существу, Патрик всю жизнь оставался «отличником»[13].

После кризиса 2008 года ситуация изменилась к худшему. Компания несла убытки, многих уволили, так что всем прочим приходилось работать в адском темпе. Профессиональная жизнь Патрика зависела от планов реорганизации. Планов, в которых человека ценили все меньше и меньше. И вот явился новый генеральный директор Жан-Поль Дежюайо. Тощий и долговязый, будто вылепленный Джакометти, хотя смотреть на него было, разумеется, гораздо менее приятно, чем на скульптуры швейцарского гения. И он сразу дал сотрудникам очень странное указание: никто не должен обращаться к нему первым. Некоторые сочли это просто слухами, но нет, так оно и было. И ни один не решался противостоять этому диктату. Если подчиненные сталкивались с начальником в коридоре, они не смели здороваться с ним, пока он сам не соизволит к ним обратиться. В день, когда босс не желал затруднять себя обменом любезностями, он мог пройти по всему этажу в абсолютном молчании. Но если он с кем-то заговаривал, этот сотрудник должен был немедленно откликнуться. Так сказать, односторонние отношения. В итоге подчиненные находились в состоянии вечной тревоги; встретив начальника, они до последнего мгновения не знали, нужно им молчать или говорить. Иногда пытка может внешне выглядеть совершенно невинной.

Патрик снова упомянул о вызове к начальству. «Семьдесят два часа мучений», – вот что он сказал. Еще больше суток ждать момента, когда он узнает, что нужно от него Дежюайо. Может, его сразу же уволят. Он готовился к этому заранее, не то что другие коллеги, для которых увольнение становилось полной неожиданностью. Взять хотя бы Жербье – целых три месяца он не находил в себе сил выйти из комнаты. Да, сначала Ламбер, потом Жербье – обоих грубо выставили за дверь. Патрик регулярно звонил жене Жербье, но там ничего не менялось. Патрик помнил коллегу веселым и жизнерадостным, а теперь тот сутками напролет бессмысленно валялся в кровати. Он не хотел никуда ходить, не хотел никого видеть, даже собственных детей. Патрик полагал, что у Жербье не хватит духу покончить с собой, но его нынешнее существование едва ли можно было назвать жизнью. Бесконечные унижения подкосили его, превратили в тень. Патрик не представлял, чем ему помочь. Разве что звонить жене, чтобы несчастный знал, что его не забыли.