Давид Фонкинос – Семья как семья (страница 12)

Такими темпами ей понадобится много лет, чтобы разобраться в моей с Мари истории. С тех пор как мы расстались, я и сам без конца задавал себе вопросы, но не нашел и тени ответа. Хуже того: прошлое казалось мне все более и более странным и неопределенным, и я совершенно не был уверен, что мы с Мари пережили одну и ту же историю.

Отбив автобиографическую атаку, я взял верх над собеседницей. Стоило воспользоваться моментом и поговорить с Валери о Мадлен и ее признании. Что было известно Валери о первой любви матери? Очень мало, ответила она. О чем-то таком несколько раз упоминалось, но Валери знала только имя и какие-то незначительные детали. Она понятия не имела, насколько сильна была эта любовь. Мои слова ее очень удивили. Да, о сокровенном легче рассказать чужому человеку, она тоже так считала. Но Мадлен скрывала прошлое прежде всего для того, чтобы не травмировать отца своих дочерей. Да Валери, пожалуй, и не хотела углубляться в подробности, ее лицо выражало почти что отвращение. И конечно, она едва ли могла вообразить мать в порыве всепоглощающей страсти: ведь в сердечных делах та всегда оставалась разумной и уравновешенной.

Я показал Валери фотографию Ива Грембера из «Фейсбука». Валери тут же встала и вынула из шкафа бутылку, произнеся почти трагическим тоном: «Вы не находите, что со всем этим больше сочетается не травяной чай, а виски?» Я был полностью согласен[10]. Хотя, вообще-то, не терплю крепких напитков и предпочитаю вино. Но сейчас мне захотелось быть покладистым и не вмешивать в историю собственные вкусы. Я оценил тепло, растекавшееся по горлу, в голове у меня тоже потеплело, и я чуть было не пожалел о годах, проведенных в разлуке с виски. Мы подошли к темной, болезненной стороне истории. Мадлен так и не узнала, почему Ив неожиданно уехал в Штаты. Ему явно не хватило духу сказать ей правду – но какую правду? Прошли годы, ясности не прибавилось, и вот теперь французский писатель подбирает крошки никуда не девшейся безнадежности.

Не помню, сколько времени мы разговаривали, но в какой-то момент в гостиной появился Патрик. Собственно, он даже не вошел, а остался на пороге. Смотрел на нас то ли с изумлением, то ли с раздражением, пока наконец не сформулировал: «Вы пьете виски?» Хотя это и так было ясно. Вполне допускаю: то, что жена в собственной гостиной напивается на пару с посторонним человеком, вполне могло его шокировать. Патрик, конечно, хотел помочь моему проекту, но всему есть предел. Мне пора было уходить.

Мы все трое быстро попрощались. Уже на площадке я услышал за дверью несколько слов, произнесенных, скажем так, возбужденным голосом. Мое позднее присутствие вызвало семейную сцену. Не годится, надо быть внимательнее и не нарушать внутреннего равновесия, не наносить ущерба экосистеме Мартен. К прибытию лифта все замолкло. Так, наверно, можно определять степень изношенности супружеской пары: когда ссоры длятся всего несколько секунд.

Возвращаясь домой пешком, я размышлял о богатом собрании открытых мною подробностей. Утром того же дня мне вспомнилась пьеса Пиранделло «Шесть персонажей в поисках автора», и вот теперь я разыскал ее среди своих книг. Стал просматривать и натолкнулся на фразу: «Жизнь полна несуразностей, которые вовсе не нуждаются в правдоподобии. А знаете почему? Потому что эти несуразности и есть правда»[11]. И верно, правда часто кажется немыслимой. Я не решался точно следовать реальности, считая, что ее сочтут менее достоверной, чем выдумка. Я боялся, что мне не поверят, скажут, что вся эта история – чистый вымысел, что я даже не собирался обращаться на улице к первому встречному. Бывает, что я говорю правду, а она звучит как ложь. Но что я могу поделать, если жизнь вообще малоправдоподобна?

Некоторое время я неподвижно сидел на диване в гостиной. Из-за виски голове было тепло, и это ощущение показалось мне приятным. Помню, что меня тогда охватило чувство одиночества, но и оно было сладостным.

Через несколько минут (а может, времени миновало и больше) я встал и перешел к письменному столу. За этим столом я буду проводить долгие часы, превращая в роман то, чем сейчас живу. Пока что нужно каждый раз записывать все, что я сумел собрать. На свою память я не надеялся.

ЧТО Я ЗНАЮ О МОИХ ПЕРСОНАЖАХ (2)

Мадлен Жакет. Когда речь идет о прошлом, я, вопреки словам дочери, нахожу ее вполне бодрой и разумной. Рассказала подробнее о своей давней страсти. Можно считать, что это любовь всей жизни. Его зовут Ив Грембер, и он живет в Штатах. Мы видели его фотографию в «Фейсбуке». Я вполне могу ему написать. Причина его отъезда так и осталась тайной. Мадлен о нем все время думает. Эта история мне особенно нравится. Может, она займет в книге основное место? Но важна и нежность к Рене (я люблю персонажей в тени или забытых). Несколько занятных эпизодов, связанных с Лагерфельдом, которые я держу наготове.

Валери Мартен. Полностью изменила свое отношение ко мне. Воспринимает мой замысел с энтузиазмом. Чувствуется, что очень хочет говорить. Но при этом стремится больше разузнать обо мне. Надо найти способ уклоняться от ее вопросов. Впечатление, что ей вообще скучно жить. Потеряла интерес к работе. Очень важная информация: намерена уйти от мужа. Временное депрессивное состояние? Зрелое решение? Боюсь, она просто хочет завоевать интерес читателей.

Патрик Мартен. Относится ко мне с определенным недоверием. Сегодня ничего нового, но предложил завтра вместе пообедать. Кажется, занят исключительно служебными проблемами и предстоящей встречей с начальством. Его проявление ревности, пожалуй, говорит о том, что он все еще влюблен в жену.

Жереми Мартен. Не уверен в себе, но для подростка это нормально. Удивительным образом попытался участвовать в романе, выдумав странную историю. Возможно, он меня еще сильно удивит.

Лола Мартен. Ничего не изменилось. Не хочет, чтобы я писал о ней. Что ж, не к спеху.

Прежде чем лечь спать, я написал Мари: «Ты по-прежнему хочешь быть в одиночестве?» Написал, но не отправил. Сейчас мне не хочется говорить о ней. И не хочется, чтобы она появлялась в романе.

Солнце поднялось над третьим днем моего романа. Я сварил кофе и включил компьютер. Не буду отвечать на письма, посторонние дела только помешают осуществить мой замысел. Семья Мартен стала моей религией. Я теперь ее ярый приверженец, почти нетерпимый ко всему прочему в мире. Когда пишешь, нельзя ни на что отвлекаться. Мне так случалось терять целые фразы. А ведь столько соблазнов; в голове часто рождаются всякие дополнительные интриги, которые побуждают тебя изменить сюжету.

Собрав воедино все, что мне стало известно, я начал писать. Облик моих персонажей постепенно вырисовывался. В какой-то момент я все же задумался: так ли уж они увлекают меня? Может, я просто заставляю себя испытывать интерес к этим людям, чтобы не отступать от первоначального замысла? Сознательно отказываюсь смотреть в глаза банальности и приукрашиваю действительность? Раньше мне казалось, что я открыл нечто увлекательное, но теперь я в этом сомневался. По правде говоря, со мной так бывает каждый раз. Разочаровываюсь в том, чем восхищался накануне, но на основе этого разочаровывающего сюжета все же строю книгу. Облегчающей жизнь уверенности в себе я не испытывал никогда.

Я предавался этим циклотимическим размышлениям, когда вдруг раздался звонок домофона. Обычно я не реагирую. Начав писать, я умираю для внешнего мира[12]. Но интуиция подсказывала, что звонок как-то связан с моим замыслом. И правда: это была Мадлен. Я торопливо оделся и спустился вниз. Мадлен знала, где я живу (я показал ей свой дом еще при первой встрече). Ей не пришло в голову спросить у дочери мой телефон, но она хотела срочно со мной поговорить. Почему срочно? Я было собрался предложить ей подняться ко мне выпить кофе, но представил себе квартиру и царящий там жуткий беспорядок. Если она это увидит, то может, пожалуй, передумать общаться со мной. Лично я не открылся бы человеку, который несколько дней копит в мойке грязные тарелки. Конечно, я писатель: это оправдывает и причудливые повороты судьбы, и любые слабости. Я всегда могу сказать, что когда пишу, абсолютно не способен заниматься никакими практическими делами.

В результате мы отправились в кафе в конце улицы. В этот поздний утренний час там никого не было. Мадлен проснулась с ощущением, что должна немедленно со мной поговорить, но сейчас она не торопилась. На ее лице читалось умиротворение, она даже как будто помолодела. Что-то в жизни женщины вышло за рамки обыденности и ввергло ее в состояние необычайного возбуждения. Как давно существование Мадлен не выбивалось из привычной колеи? Я чувствовал: она счастлива, потому что в ее жизни появилось нечто неизведанное.

Пора было узнать, почему она так срочно хотела встретиться. Бóльшую часть ночи она вспоминала о нашем разговоре – разумеется, о наших словах, но в особенности о лице Ива. Ее ошеломило то, что можно вот так запросто вернуться из прошлого. Да еще абсолютно внезапно. Стоит всего-навсего набрать в телефоне имя – и появится твоя далекая любовь. Я понимал ее растерянность. И объяснил: к счастью, у него есть профиль на «Фейсбуке»; чаще всего искать бывает гораздо сложнее. Однако, просматривая страницу Ива Грембера, я заметил, что она не обновлялась уже больше двух лет. Я ведь сразу попросился к нему в друзья, но ответа не получил. Но я не решился высказать вслух предположение, что Ива, может быть, уже нет в живых. Да, вот так оно и происходит. Человек умирает, а его страничка остается. У меня и у самого некоторые друзья умерли; очень тяжело получать напоминания об их днях рождения. Одна из жестокостей современной жизни – необходимость удалять профиль или номер телефона человека, которого уже нет в живых.