Давид Эберсхоф – Девушка из Дании (страница 51)
- Но боюсь, я не могу переписать закон, - сказал он из-за кучи бумаг, почти доходившей до его усов.
- Но мой муж мертв, - попробовала Герда. Её кулаки вжались в стойку, отделяющую ее от кабинета бюрократов, абаки* и неприятного запаха табачной и карандашной стружки:
- Его следует объявить мертвым!
Герда попыталась в последний раз, и ее голос смягчился.
В кабинете чиновников, наблюдавших за ними, висела одна из ее ранних картин: господин Оле Скрам в черном костюме, вице-министр, который не дольше месяца как отметил свою замечательную и хорошо засвидетельствованную смерть в запутавшемся воздушном шаре. Но просьбы Герды провалились, и по официальной версии Эйнар Вегенер пропал без вести.
***
- Она может вести свою собственную жизнь, - сказал однажды Ханс, - она должна выбраться и завести своих друзей, и я не мешаю ей это делать.
Герда столкнулась с Хансом под аркой у входа в Королевскую академию искусств. Стоял апрель, и дул восточный прибалтийский ветер, холодный и соленый. Герда подняла воротник, защищаясь от ветра.
- И ты не должна, - добавил он.
Герда ничего не ответила. По ее спине пробежал холодок. Она смотрела на площадь Конгенс Ниторв. Перед статуей короля Кристиана V парень в синем шарфе, свисающим до колен, целовал девушку. Ханс всегда заставлял ее вспоминать то, чего у нее не было. Сидя в своем кресле для чтения в ожидании возвращения Лили, пока ее сердце билось чаще при каждом ложном звуке на лестничной клетке, Герда убедила себя в том, что могла бы идти по жизни без него. Чего она боялась?
- Как насчет того, чтобы завтра доехать до Хельсингёра? - предложил Ханс.
- Я не думаю, что смогу уйти, - ответила она. Поднялся ветер, пробираясь через портик, где стены были выскоблены грузовиками, слишком широкими, чтобы проехать свободно.
Герда и Ханс вошли внутрь, в один из боковых залов с деревянными неокрашенными дощатыми полами и стенами, покрытыми мягкой мыльной краской. Бегущие вместе с лестницей перила были белыми.
- Когда ты поймешь, что она больше не твоя?
- Я никогда не говорила, что она моя. Я имела в виду свою работу. Мне нелегко взять даже выходной.
- Откуда ты знаешь?
Герда почувствовала внезапную потерю, словно жестокость перемен и времени украла ее дни. «Эйнар мертв», - услышала она себя.
«Но Лили - нет». Ханс был прав. В конце-концов, теперь это Лили. Наверное, в эту минуту она подметала квартиру, и ее лицо мелькнуло в оконном проеме, озаряясь солнцем. Лили, с красивыми худыми запястьями и почти черными глазами. Только вчера она сказала:
«Я подумывала о том, чтобы устроиться на работу».
«Разве ты не видишь, что мне грустно?» - ответила Герда.
«Разве ты не видишь, что я хочу, чтобы ты мне это сказала?»
- Ханс, - произнесла Герда, - мне, наверное, пора идти.
В этот момент Герда поняла, что они стоят у подножия лестницы, где когда-то они с Эйнаром впервые поцеловались и влюбились друг в друга. Сейчас ступеньки были набиты десятилетними учениками с неоконченными заданиями, которые задевали их руками. Холод зацепился за застекленные окна. В зале стало тихо, вокруг не осталось ни души. Куда вдруг пропали все ученики? Герда услышала, как кто-то щелкнул дверью, а затем все снова затихло. В этот момент что-то незаметное перешло от Ханса к ней, а потом через окна во двор, в длинную тень академии, где мальчик в синем шарфе целовал свою девушку снова, и снова, и снова.
Глава 25
Лили сидела в плетенном кресле, не зная, подходящее ли сейчас время, чтобы рассказать Герде. Из окна она видела мачты лодок рыбаков на канале. Позади нее Герда рисовала портрет Лили со спины. Герда ничего не говорила. Она закончила картину и Лили услышала звон ее браслетов. В паху еще оставалась тлеющая боль, но Лили все больше и больше учила себя игнорировать ее. Внутренняя сторона ее губ была изрезана укусами, но профессор Болк пообещал, что однажды боль уйдет окончательно.
Лили подумала о девушках в клинике. За день до того, как профессор Болк выписал Лили, они устроили ей вечеринку в саду. Две девушки вынесли белый чугунный стол на газон, остальные принесли из палаты примулу в кастрюле, украшенной кроликами. Девушки попытались застелить стол желтой тканью, но ветер подбрасывал ее в воздух. Лили сидела во главе стола на холодном металлическом стуле, наблюдая, как ткань трепещет, пока девушки пытаются завязать углы. Солнечный свет заливал желтую ткань, наполняя глаза Лили.
Фрау Кребс подарила Лили коробку, перевязанную лентой.
- От профессора, - сказала она, - он хотел быть сегодня с тобой, но ему нужно было ехать в Берлин, в больницу Св. Норберта, чтобы присутствовать на операции. Он сказал, чтобы я попрощалась за него.
Лента была плотно обвязана вокруг коробки, и Лили не смогла ее открыть. Тогда фрау Кребс достала из фартука армейский нож и быстро перерезала ленту. Это разочаровало девушек, потому что они хотели вплести ленту в волосы Лили, которые за время ее пребывания в клинике
отросли до плеч. Большая коробка оказалась заполнена тканями, а так же внутри обнаружилась овальная серебряная рамка. В овале рамки была фотография Лили, лежащей на горном хребте на берегу Эльбы. Должно быть, фотографию прислала Герда, потому что Лили никогда не спускалась к реке с профессором Болком. Вглядевшись во второй овал серебряной рамки, она увидела лицо маленького человека под шляпой. Его глаза были темными, а кожа такой белой, что почти светилась. Шея в воротнике казалась совсем тонкой.
Теперь, сидя на плетеном стуле, Лили увидела на книжной полке рамку с двойным портретом. Она слышала, как карандаш Герды царапает холст. Волосы Лили были разделены посередине пробором и падали по обе стороны шеи. Янтарные бусинки висели у нее на шее, и она чувствовала холод золотой застежки. Ей привиделся образ коренастой женщины с молодыми ногами и мозолистыми пальцами, которая когда-то носила бусы. Лили, конечно, не знала эту женщину, но она видела ее в резиновых и парусиновых сапогах посреди сфагнового поля, и бусинки катились по щели между ее грудей.
Лили не беспокоило, что она помнила, а что - нет. Она знала, что большая часть ее жизни,- ее предыдущей жизни, - теперь похожа на книгу, которую она как будто прочитала в детстве: она была ей знакома, и забыта. Она могла вспомнить сфагновое поле, весеннее и грязное, с рядами нор красных лисиц. Она могла вспомнить ржавый, плоский клинок мотыги, плюхнувшийся в торф. И пустота! Нить из янтарного бисера качается вокруг шеи. Лили помнила силуэт высокого мальчика с большой головой, идущего вдоль хребта сфагнума. Лили не знала, кто это, но знала, что было время, когда она была маленьким испуганным ребенком, наблюдавшим за этим черным и плоским силуэтом на горизонте поля. В груди что-то раздувалось, когда силуэт приближался, протягивая руку к краю шляпы. Это Лили знала. Она могла вспомнить, что говорила себе тогда, - да, она была влюблена.
- Ты покраснела, - заметила Герда из-за мольберта.
- Я? - Лили почувствовала тепло на шее и пот, стекающий по ее лицу, - я не знаю, почему, - ответила она.
Но это была неправда. Несколькими неделями ранее она направлялась в Лендсменсбанкен, чтобы запереть там перламутровый бриллиант, который ей подарила Герда. Но прежде, чем отправиться в банк, Лили остановилась в подвальном магазине, чтобы купить две кисти для Герды. Клерк, - старик с розовыми и мягкими пальцами, подошел к полке со скипидаром. Он помогал клиенту, человеку с кудрявыми волосами, закрывающими его уши. Лили не могла видеть лицо клиента, и ей было досадно, что он попросил самую большую банку скипидара на самой высокой полке.
- Я собираюсь взять пару перчаток. Я сейчас вернусь, - сказал клиент клерку, который все еще балансировал на лестнице. Мужчина обернулся и прошел мимо Лили, сказав:
- Простите меня, можно я пройду?
Когда мужчина проскользнул мимо, Лили прижалась к полке и затаила дыхание. Его волосы коснулись щеки, и она почувствовала слабый запах зерна.
- Простите меня, - сказал он снова.
Тогда Лили все поняла. Она опустила свой подбородок на грудь, не зная, как быть дальше. Она волновалась о том, как выглядит. Вероятно, ее лицо было влажным от ветра. Она смотрела на детские наборы акварелей в навесных металлических коробках, лежащих на нижней полке. Она опустилась на колени, чтобы взглянуть на цену красной краски и дюжины сухих цветов. Она прижала свои волосы к лицу.
Хенрик увидел ее. Его рука упала на ее плечо:
- Лили? Это ты?
Они вышли на улицу, и мешок с оловянной банкой скипидара раскачивался в руке Хенрика. Теперь он стал старше, кожа вокруг его глаз стала тоньше и чуть-чуть посинела. Его матовые волосы стали темнее и напоминали пятнистый дуб. У него пересохло в горле. Он уже не был просто хорош собой - он стал красавцем.
Они вошли в кафе за углом и сели за столик. Хенрик рассказал Лили о своих картинах с морем, которые лучше продавались в Нью-Йорке, чем в Дании; об автомобильной катастрофе на Лонг-Айленде, которая чуть не убила его - спицевое колесо его Золотого Жука Киссела* пролетело от подножки и угодило прямо ему в лоб; о неряшливой невесте из Саттон Плейс, бросившей его не ради кого-то другого, а просто потому, что разлюбила его.