Давид Эберсхоф – Девушка из Дании (страница 50)
- Я скоро буду готова, - наконец сказала Лили, - может быть, на следующей неделе. Мы возвращаемся в Копенгаген, профессор Болк. Герда рассказала вам, что мы возвращаемся в Копенгаген?
- Вот это я понимаю.
- И мы переезжаем в нашу старую квартиру в Доме Вдовы. Вам придётся навестить нас. Вы знаете Копенгаген? Из нашей квартиры изумительный вид на купол Королевского театра, и если вы откроете окно, то почувствуете запах гавани.
- Но, Лили, - запротестовала Герда, - ты не будешь готова уехать на следующей неделе...
- Если я продолжу идти на поправку так же быстро, то почему бы и нет? Завтра я сделаю еще один шаг. Попробуем немного погулять в парке.
- Разве ты не помнишь, Лили? - сказал профессор, прижав бумаги к груди, - впереди еще одна операция.
- Еще одна операция?
- Еще одна, - кивнула Герда.
- Для чего? Разве вы уже не все сделали?
Лили не могла произнести этих слов, но подумала: “Разве вы уже не восстановили мои яичники и не удалили мои мужские органы?” Нет, она не могла сказать этого. Как это унизительно, даже рядом с Гердой.
- Всего одна последняя процедура, - произнес профессор Болк, - нам нужно удалить... ...
И Лили, которая была не старше и не моложе своего нынешнего настроения, ставшая призраком нестареющей и неутомимой девушки, с юношеской наивностью стирающей десятилетия опыта другого человека, каждое утро изгибая набухшую грудь и молясь о первой менструации, закрыла глаза от позора. Профессор Болк сообщил ей, что внизу - под марлевой сеткой и коричневой йодной заправкой, похожей на соевый соус - под ее новой, все еще заживающей раной, остался последний рулон кожи, принадлежавший Эйнару.
- Все, что мне нужно сделать, это удалить его и переложить …
Но Лили не могла вынести подробностей. Вместо этого она посмотрела на Герду, у которой на коленях лежала открытая записная книжка. В этот момент Герда рисовала Лили, переводя взгляд от нее к блокноту и обратно, но встретив взгляд Лили, она оставила карандаш и сказала:
- Она права. Нельзя ли поторопиться со следующей операцией, профессор Болк? Чего ждать?
- Я не думаю, что она готова. Она еще недостаточно окрепла.
- Я думаю, что уже достаточно, - настаивала Герда.
Они продолжали спорить, а Лили закрыла глаза и представила себе Эйнара — мальчика, сидящего на покрытом лишайником камне и наблюдающим, как Ханс возвращается с теннисной ракеткой. Она подумала о влажной руке Хенрика в ее руках на балу художников. О жаре глаз Карлайла на ней в раннее сырое утро на рынке. О Герде, когда ее глаза сосредоточенно сужались, пока Лили позировала ей на лакированном сундуке.
- Сделайте это сейчас, - попросила Лили мягко.
Профессор Болк и Герда замолчали.
- Что ты сказала? - спросил профессор.
- Ты что-то сказала? - переспросила Герда.
- Пожалуйста, просто сделайте это сейчас.
Снаружи, в парке, незнакомые девушки собирали свои книги и одеяла и возвращались в клинику на вечер. Ивы подметали лужайку Муниципальной женской клиники. Поток Эльбы удерживал плоскодонные грузовые суда, а за рекой солнце врезалось в медные крыши Дрездена и огромный, почти серебряный купол Фрауэнкирхе.
Лили закрыла глаза и мечтала о том, как когда-нибудь в будущем пересечет площадь Конгенса Ниторва, в тени статуи короля Кристиана V, и единственный человек в мире, который остановится посмотреть на нее, будет красивый незнакомец, чей сердечный ритм заставит его коснуться руки Лили и исповедать ей свою любовь.
Когда Лили открыла глаза, она увидела, что Герда и профессор смотрят вдаль, в конец зимнего сада. У калитки стоял высокий мужчина. Он подошел к ним, держа пальто на руке. Лили смотрела, как Герда наблюдает за ним. Она откинула волосы назад и ее пальцы коснулись шрама на щеке. Она потерла руки, звякнув браслетами, и мягко задохнувшись, произнесла:
- Смотри. Это Ханс.
Часть четвертая.
Копенгаген, 1931.
Глава 24
Они вернулись в Дом Вдовы, но за эти годы здание будто уменьшилось. Находясь в Париже, Герда наняла человека по имени Поульсен, чтобы он присматривал за их квартирой в Доме Вдовы. Раз в месяц она высылала чек с приложенными к нему инструкциями: «
Фасад дома скрылся под бледно-розовой краской. На оконных рамах верхних этажей затвердел помет чаек. Тонкий слой черной грязи покрыл стены лестницы, ведущей на верхний этаж.
Герда потратила несколько недель, чтобы привести квартиру в порядок к приезду Лили. Ханс помог ей, наняв рабочих для покраски и полировки полов.
- Лили когда-нибудь думала о том, чтобы жить самостоятельно? - спросил он однажды, и Герда, испугавшись, ответила:
- Что? Без меня?..
***
Герда медленно погружала Лили в море жизни в Копенгагене. В мрачные дни в конце зимы Герда держала руку Лили и гуляла с ней по садам без листьев в Конгенс Харе. Лили медленно переставляла ноги, пряча губы в шерстяном горле своего свитера. Операции вызвали у нее постоянную боль, которая возвращалась, когда действие морфина заканчивалось. Герда говорила, чувствуя пульс на запястье Лили:
- Не торопись. Просто дай мне знать, когда будешь готова.
Она предполагала, что однажды наступит день, когда Лили захочет сама выйти в свет. Она видела это желание на ее лице во время ежедневных утренних прогулок по Конгенс Ниторв. Лили изучала молодых женщин и пакеты с булочками в их руках. Женщин, достаточно молодых для надежды, все еще мерцающей в их глазах. Герда услышала это желание в голосе Лили, когда она читала вслух свадебные объявления в газете.
Как же Герда боялась этого дня, иногда задаваясь вопросом, согласилась ли бы она со всем этим, если бы знала с самого начала, что однажды Лили покинет дом вдовы с небольшим чемоданом в руке? В течении первых нескольких месяцев после возвращения в Копенгаген бывали дни, когда Герда верила, что они с Лили могли бы создать для себя уютную жизнь на верхнем этаже Дома Вдовы, и ни одна из них не уезжала бы дольше, чем на день. Иногда, когда они с Лили сидели возле железной печки, она думала, что годы потрясений и эволюции подошли к концу, и теперь они с Лили могли рисовать и жить мирно - одни, но вместе. Разве это не была неистощимая борьба Герды? Ей постоянно нужно быть одинокой, но всегда любимой и влюбленной.
- Ты когда-нибудь думала, что я смогу влюбиться? - спросила Лили, когда наступила весна, а гавань сменила серый цвет на синий, - думаешь, со мной может случиться что-то подобное?
Весной 1931 года началось падение валюты, и наступило общее черное облако разорения — экономического, и не только. Американцы уезжали из Европы, Герда читала об этом в газетах. Она увидела одну сцену в аэропорту «Аэро-Ллойд» в Дойчере: женщину с бобровым воротником с ребенком на бедре. Картина, даже хорошая, могла провисеть на стене галереи и остаться не проданной. Лили окружал черный мир. Во всяком случае, это был уже не тот яркий мир.
Каждое утро Герда будила, Лили которой иногда было тяжело проснуться. Она снимала с вешалки юбку, блузку с деревянными пуговицами и свитер с запястьями, украшенными снежинками. Герда помогала Лили одеться, подавая ей кофе и черный хлеб с копченым лососем, посыпанным укропом. Лишь к середине утра Лили полностью проснулась. Ее глаза смотрели морфином, а рот пересох.
- Я, должно быть, устала, - сказала она извиняющимся тоном. Герда кивнула и ответила:
- В этом нет ничего плохого.
Когда Лили отсутствовала, уходя на рыбный рынок Гаммел-Штранд, либо посещая гончарный кружок, Герда сравнивала ее с Гердой, пытающейся рисовать. Прошло всего шесть лет, но она больше не жила в квартире с призрачным запахом сельди. Некоторые вещи остались неизменными: звуки паромов, направлявшихся в Швецию и Борнхольм; дневной свет, прорезающий окна прямо перед тем, как солнце спускалось за город, вырисовывая иглы церковных шпилей. Она убеждала себя, что ни о чем не жалела. Стоя у мольберта, Герда подумала об Эйнаре и Лили. Закрыв глаза, она услышала в голове звон колокольчика, но потом поняла, что это был настоящий звон! Кантонская прачка все еще звонила с улицы.
Король удовлетворил их развод со скоростью, которая встревожила Герду. Конечно, теперь, когда они обе были женщинами, а Эйнар лежал в гробу памяти, они больше не могли жить как муж и жена. Несмотря на это, нервно потирающие пальцы чиновники в черных галстуках-бабочках удивили Герду, отдав ей документы с нехарактерно быстрой готовностью. Она ожидала - даже рассчитывала - на бюрократическую задержку, почти вообразив, что просьба затеряется. Она не любила признавать это, но стала похожа на многих молодых женщин из Пасадены, которые считали развод признаком нравственной дряблости. Герда же считала это признаком отсутствия западного менталитета. Теперь она обнаружила, что необычно обеспокоена тем, что могут думать и говорить о ней люди, будто была настолько фривольной и слабоумной, что просто вышла замуж не за того человека. Нет, Герда не любила думать о себе таким образом. Она настаивала на свидетельстве о смерти Эйнара Вегенера, на которое никто из представителей власти не согласился, хотя все в бюро знали о характере ее дела. Один чиновник с длинным носом и белыми усами признавал, что эта формулировка была бы ближе всего к истине.