Даша Завьялова – Отчет о незначительных потерях (страница 1)
Даша Завьялова
Отчет о незначительных потерях
© Завьялова Д., текст, 2025
© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025
Глава первая
– Видели? – Хидэо, высокий смуглый юноша за стойкой, положил перед нами вечерний выпуск «Киото Симбун». – Сталина убили.
Газетная бумага зашуршала под пальцами Кадзуро – моего ближайшего соседа и друга. Сегодня, после короткого рабочего дня, мы пришли отдохнуть в бар, где теперь работал Хидэо. С Кадзуро они дружили давно, а втроем мы начали общаться после прошлогоднего расследования[1].
Свет ламп отражался на лакированном дереве, запах пива и крепкого алкоголя смешивался с табачным дымом, люди негромко переговаривались.
– Мой отец сказал, что он сам умер. – Кадзуро снял очки и потер глаза.
– Это, наверное, он от американцев узнал, – заметила я. – А вот в Токио говорят, что его убили свои. Сегодня у нас в редакции обсуждали французские газеты: там пишут о заговоре.
Хидэо поставил перед Кадзуро бутылку пива и спросил:
– Эмико, а вы не хотели бы когда-нибудь поехать в Советский Союз?
Обе мои бабушки были русскими. О той, что была замужем за немцем и родила мою мать, я не знала ничего. Но вот о второй мне было известно достаточно. Она родила моего отца от японца здесь, в Киото, затем, в Русско-японскую, уехала с сыном и двумя младшими девочками в Российскую империю. Когда там случилась революция, мой отец, уже юноша, эмигрировал в Прагу, где встретил мою мать и где родилась я. Ни бабушка, ни сестры за ним не последовали. А меня родители отправили сюда восьмилетней девочкой, надеясь, что чем дальше от Европы – тем безопаснее. Здесь я превратилась из Эмилии в Эмико и жила уже пятнадцать лет с тетей Кеико, сестрой моего деда, единственным оставшимся у меня родным человеком.
– Не планирую.
– Но хотели бы? – не отступал Хидэо. – Может, найдете родственников.
– Вряд ли. Бабушка тогда осталась в Петрограде. Даже не знаю, переписывалась ли она с отцом. И уж совсем сомнительно, что она выжила потом, в блокаду. Вы ведь знаете о ней?
Хидэо кивнул. А Кадзуро, не отрываясь от газеты, сказал, что я никуда не езжу, даже по Японии – какой уж мне Советский Союз и поиск родственников.
– Это правда? – удивился Хидэо. – Никуда не ездите? Даже на источники? Если соберетесь куда-нибудь – я бы мог вас сопровождать. Я давно присмотрел вторую половину марта для отпуска…
– Вот-вот, Эмико, выбирайся из своей раковины! – оживился Кадзуро. – Я бы тоже куда-нибудь съездил…
Тогда мне показалось, что это всего лишь праздные разговоры о новостях, которые не касаются меня лично. Вспомнила я об этом только через пару недель, когда смерть Сталина вдруг продвинула наше новое расследование.
В понедельник утром господин Иноуэ, мой начальник, велел зайти к нему после обеда. Такие вызовы случались и раньше, и ни один пока не заканчивался для меня плохо. Но тревога все равно каждый раз поднимала голову.
Весь оставшийся до обеда день я ощущала на себе взгляды старших редакторов. Их было шестеро, и все они, казалось, украдкой наблюдали за мной. Я и так выделялась: единственная младшая сотрудница, единственная неяпонка в журнале. Меня взяли по рекомендации племянницы тетиной подруги, госпожи Итоо, и, как я надеялась, господин Иноуэ ни разу не пожалел об этом. Я ведь делала любую работу, в том числе ту, которую другие редакторы находили скучной, отвечала на звонки, выполняла мелкие личные поручения начальника, перепечатывала рукописи, изредка переводила с немецкого и французского. Я скучала – и одновременно боялась, что меня уволят.
Сотрудничество с Мурао Кэнъитиро, местным писателем, которому я помогала работать над романом, тоже шло не очень хорошо. Он был явно мной недоволен, хотя прямо ничего и не говорил. Камнем преткновения были любовные сцены: я не умела и не хотела их писать. Мурао спорил, отвоевывал каждую строчку таких сцен. Его терпение явно было на исходе, но и я не могла уступить: мне казалось, роман только проиграет из-за них, станет вульгарнее.
К обеду я успела переволноваться из-за всего: работы, романа и будущего в целом. Впервые за все время даже не поела в перерыв, и в кабинет господина Иноуэ я вошла уже в полной уверенности: он собирается меня уволить.
– Что-то ты сама на себя не похожа, – заметил он.
– Все в порядке, господин Иноуэ.
– Надеюсь. Потому что в ближайшее время тебе понадобится много сил.
Он замолчал, перебирая бумаги на столе.
Значит, все-таки увольнение. Но почему? Почему он даже не попытался поговорить со мной, предложить что-то другое?..
Наконец господин Иноуэ нашел нужную бумагу, надел очки и заговорил:
– Хочу поручить тебе одно расследование. Ты можешь отказаться: возможно, оно ничего не стоит… Но может, и станет хорошим материалом для номера.
Значит, он вовсе не собирался меня увольнять – напротив, давал шанс проявить себя. Я решила, что соглашусь, каким бы ни было это дело. Тем более что господин Иноуэ сказал «расследование», значит, меня ждало что-то поинтереснее простого репортажа!
– В пятницу я получил сообщение от… – Он перевернул лист. – Сугино Чисако, журналистки из газеты на Хоккайдо. По стилю письма мне показалось, что она совсем молодая, не слишком образованная, но бойкая. Думаю, вы поладите.
Он снова заглянул в письмо:
– Сугино пишет, что в их уезде есть небольшой поселок, где до недавнего времени уединенно жил немногочисленный народ. Местные называют их каигату. Вернее, называли: какое-то время назад все люди исчезли.
– Как? Все?
Начальник пожал плечами:
– Если верить этой девушке, да. Конечно, вряд ли все так драматично, как она описывает. Может, ошибка в документах, может, людей просто отправили на холерный карантин – она и это упоминает. Я дам тебе письмо, прочтешь сама. Хочу, чтобы ты съездила туда и разобралась.
Я молча кивала. Как удачно, что Хидэо и Кадзуро еще в субботу предложили сопровождать меня в поездке! Поехать с кем-то одним из них было бы, наверное, неловко, а вот компанией – совсем другое дело.
Господин Иноуэ продолжал:
– Мы слишком долго работали только с теми материалами, что сами приходят в редакцию. В этом мы проигрываем новостным изданиям. То, что мы исторический журнал, нас не оправдывает. Наоборот, люди должны чувствовать: все, о чем мы пишем, тесно связано с их жизнью. В следующем году я отправлю Кае на Окинаву, где будут раскопки, она сделает репортажи оттуда. А в этом году ничего особенно интересного нет… кроме этой истории.
– Думаете, я справлюсь, господин Иноуэ?
– Честно говоря, я даже не знаю, с чем придется справляться. – Он сложил страницы письма в конверт и протянул его мне. – Если все окажется не так серьезно, как пишет эта Сугино, там хватит свежего взгляда и внимательности. Что-что, а это у тебя есть. Скажем, если это бюрократическая ошибка, ты быстро разберешься. Но если там действительно исчезли люди… – Он замолчал и посмотрел в окно. – Впрочем, ты ведь справилась с делом Кэнъитиро. Съезди. Он, кстати, тоже считает, что тебе пора развеяться.
– Кто?
– Да господин Мурао же. Я знаю от него, что вы сотрудничаете и что у вас… не все гладко.
Какое унижение! Мало того что Мурао признавал, будто я не справляюсь и противодействую ему, хотя отрицал это, так еще и обсуждал это с другими людьми. Господин Иноуэ, видимо, заметил, что я разволновалась, и сказал:
– Ничего, ничего, это бывает. Ступай. Почитай вечером письмо Сугино и, если будут вопросы, приходи обсудить. Если решишь поехать, отправляться нужно на этой, в крайнем случае на следующей, неделе.
Я вышла из кабинета господина Иноуэ и вернулась на свое место. Четверо старших редакторов были еще на обеде, двое оставшихся служащих уже вернулись и правили рукописи, молча скрипя карандашами. Одна из редакторов, молодая женщина по имени Цудзи Минори, подняла голову и спросила:
– Начальник отправляет тебя на север, расследовать эту странную историю?
– Да, – ответила я, не вдаваясь в подробности.
Она прищурилась.
– А… мне тоже предлагал.
– Вот как?
Интересно, что бы это значило. Господин Иноуэ все-таки думал, что дело может оказаться серьезным, поэтому сначала предложил его Цудзи? Или наоборот – дело это действительно ничего не стоило, но я была запасным вариантом даже для него?..
Письмо Сугино Чисако я открыла еще по дороге домой, как только села в трамвай. Писала девушка старательно, крупными, полудетскими иероглифами и была действительно, как подметил господин Иноуэ, очень эмоциональной и словоохотливой.