Даша Почекуева – Квартира (страница 31)

— Знаю, что тебе трудно, но бегать от этого бесполезно. Давай хотя бы поговорим.

— О чем? — уточнил Фролов. — Что ты не в своем уме?

— Уверяю тебя, я полностью отдаю себе отчет.

— А как же квартира? Ты же понимаешь, что с разводом нам квартиру не дадут?

Он схватился за решающий аргумент с облегчением. Квартира, в отличие от чувств, желаний и претензий, была твердой валютой, и оперировать ею куда проще, чем эфемерными страстями вроде «Мы не подходим друг другу».

— Подожди до ноября. Я уже все пороги обил, пытаясь все уладить. Мы столько лет прождали, и в последний момент ты говоришь про какой-то развод. Так же нельзя.

— И зачем? — сухо спросила Лена.

— Что — зачем?

— Зачем квартиру ждать. Дождемся, хорошо. Дальше что?

— Что значит что? В кои-то веки заживем по-человечески. Не придется никуда переезжать. Может, и ты успокоишься.

— Успокоюсь?

Он снова вздохнул, еще громче и горше.

— Лен, давай начистоту: нам нужна эта квартира. Мне, тебе, Ваньке. И не забывай, пожалуйста: ему надо думать об учебе, а не переживать из-за нас. И, кстати, возвращаясь к теме учебы: просто возмутительно, что он решил бросить английский, не посоветовавшись ни со мной, ни с тобой, как будто мы уже ничего не значим. Это вообще как? В голове не укладывается. Знаешь, нам пора бы наконец всерьез за него взяться.

Он говорил и говорил, не замечая, что Лена не слушает. Лишь когда монолог иссяк, она выждала пару секунд и монотонно сказала:

— Так что насчет развода — дашь или нет?

Фролов чуть не выматерился.

— Ладно, Лен. Ладно. Воля твоя. Давай поступим так: ты успокоишься, возьмешь время подумать хотя бы месяц, а потом…

— Я тебе сто раз уже сказала! Ни завтра, ни через месяц, ни через год ничего не изменится.

— Посмотрим, — туманно сказал Фролов. — Тебе что, так трудно подождать?

— Я просто хочу понять, — с расстановкой сказала Лена, — что нас держит рядом, кроме этой проклятой квартиры.

— Много чего. Я тебе уже перечислял.

Она помолчала и спросила:

— Ты меня любишь?

Фролов никогда об этом не думал. Не хотел думать и сейчас. Сел на диван, скрестил руки на груди.

— Вот зачем ты начинаешь?

— Я совершенно серьезно спрашиваю.

— Да, мне не все равно, что будет с нашей семьей.

В словах был прозрачный упрек: я думаю о семье, а ты — только о себе. Лена возразила:

— Я о другом спрашивала.

— И что? — вскинулся Фролов. — Думаешь, если бы я не… я бы носился с этими похоронами? Поминками? Спасал тебя от матери?

— А меня не надо спасать.

— Да ну? Сама ты пальцем не шевельнешь, чтобы от нее избавиться! А она тебя сжирает с потрохами. И, будь уверена, однажды сожрет. И так всегда было. Помнишь, мы собирались уехать в Ленинград, а ты уже тогда держалась за нее. Вот мы и не уехали.

— Мы не уехали вовсе не из-за мамы, а потому что ты все время хотел куда-то сбежать. А я не понимала, зачем тебе это. До сих пор не понимаю. Что тебе с нами так жмет, Вова?

К горлу подкатило что-то склизкое, застарелое, вроде плохо переваренной пищи. Чувства, которые он подавлял годами, спрессовавшиеся в тошнотворный ком.

— А я не понимаю знаешь что? Откуда ты взяла идею, что мы должны изливать друг другу душу. Что за мода такая — давайте сядем и будем ныть не пойми о чем?

Он говорил все громче, а Лена, наоборот, все тише.

— Вов, ну что мне, учить тебя жизни? Люди делятся друг с другом, потому что хотят быть ближе. Хотят что-то значить друг для друга… Видимо, ты хочешь другого. Я тебя уже не виню, просто надо нам признать, что мы разные.

Лена еще помолчала и добавила:

— Ты прости меня. Я перед тобой виновата.

— Перестань, — оборвал ее Фролов.

— Но ведь и ты не святой, Вов. И даже если забыть про Сеню, я уже не помню, когда мы последний раз о чем-то важном разговаривали.

— Сейчас, — сказал Фролов звенящим голосом. — Мы разговариваем сейчас. Тебя и это не устраивает?

— Это другое.

— Лена, я тебя умоляю…

— Нет, послушай. — Лена запустила руку в волосы и нервно дернула прядь. — Это же какое-то колесо, а не жизнь. Встаю утром, готовлю завтрак, глажу одежду, иду на работу. Возвращаюсь с работы, готовлю ужин, мы стираем, моем посуду, потом говорим о Ванькиной учебе, смотрим телевизор и ложимся спать… Вова, зачем это все, зачем? Я не пойму. Я же не всегда была такая, ведь были у меня какие-то цели, желания, была какая-то настоящая жизнь, а не эта видимость. Вот сейчас мы с тобой поговорим, а утром опять будет то же самое. Я уже не знаю, зачем иду домой. Почему я иду сюда, а не к Сене? Смотрю и думаю — ну наверное, по привычке. Но нельзя же всю жизнь прожить по привычке. Сорок лет уже, пора бы пожить по-настоящему.

В наступившей тишине стало слышно, как кривляется артист в телевизоре.

— И потом, Вова… Мы ведь нестарые. Вся жизнь еще впереди. И у тебя ведь тоже кто-то есть.

У Фролова пересохло во рту.

— Чего?

— Я тебя видела у кинотеатра.

— Что ты видела?

Лена издала каркающий смешок, от которого у Фролова внутри все сжалось. Он поспешно добавил:

— Да, я… я ходил в кино. После работы.

— С коллегой, наверное, — подсказала Лена.

— Д-да. С Женей Белкиным и его женой.

— Ах, ну да. Конечно.

— Я не понимаю, что тут такого… и к чему вообще этот тон…

— А ты когда последний раз был в кино?

— Это так важно?

— Дуру из меня делаешь.

— Да какую дуру?..

— Слушай, я спорить не буду, все это глупо и ни к чему не ведет. Только ты, пожалуйста, не считай меня черт знает кем. Эти твои поездки, работа допоздна. Всю жизнь плевать хотел на свой завод, и тут пожалуйста, карьеристом заделался. По кинотеатрам начал ходить, на рыбалку ездить. Да ты и рыбы-то ни разу не принес, а все врешь, будто я совсем безмозглая и любую глупость проглочу. Давай это прекратим. Это уже попросту унизительно. Будем жить порознь, я с Сеней, ты — с кем-то еще. Простим друг друга. Все будет нормально.

Повисла такая тишина, какая бывает, когда закладывает уши. Фролова обволакивало что-то ватное, смутное. Оно облепляло лицо и уши. Сквозь пелену он расслышал бормотание телевизора и собственный голос, звучавший чуждо и едко:

— А тебе бы, наверное, хотелось, чтобы у меня кто-то был. Но знаешь что? Я тебе за всю жизнь ничего плохого не сделал. Спроси кого угодно. Лялю спроси, Шурика спроси. Любой скажет, что я старался.

— Ну хорошо, ты старался. И все равно не пойму, зачем друг друга мучить.