Даша Почекуева – Квартира (страница 32)
— Мучить?! Ты присмотрись к людям-то вокруг! Так все живут. Что же это получается, весь мир ошибается, одна ты решила пожить правильно?
— А при чем тут весь мир? Мне какая разница, как живет мир?
— Ой, хватит!
— Вова, ну если тебе так важно ломать комедию, так хотя бы потрудись объяснить мне, перед кем! А то вечно — хватит, хватит. Ваня и так видит, что мы все время ругаемся, соседей тоже не обманешь, Ляля с Шуриком знают про Сеню — так для кого мы играем спектакль, для кого? Объясни!
Видимо, он совсем не знает ее, а она — его; мысль, еще недавно казавшаяся утешительной, вдруг показалась Фролову страшной. Он встал, подошел к двери и снял с вешалки плащ. Похлопал по карманам — сигареты на месте.
— Вова! — бессильно крикнула Лена вслед. — Вова, елки зеленые!..
Не ответив, он вышел и закрыл за собой дверь.
Сумерки сгущались, а с ними сгущался и холод. Подняв повыше ворот плаща, Фролов шел, не разбирая дороги. Выкурил две сигареты — легче не стало. Первая мысль: пойти к Сереже. Идея была плохая. Фролов и так здорово рисковал каждый раз, когда приходил к Сереже после работы.
Куда еще? Может, к Ляле? Но там Шурик… Может, к Ебелкину? Но не такие уж они друзья.
Вдруг Фролов с пугающей ясностью осознал, что идти некуда и не к кому, и даже остановился в оцепенении под моргающим фонарем. Вдалеке светилась вывеска железнодорожного вокзала.
Он добрел до вокзала, зашел в вестибюль и сел на лавку. Рядом с ним, поджав под себя ноги в истертых башмаках, спал какой-то забулдыга; напротив измученная женщина с сумкой-тележкой протирала платком лоснящийся лоб. Взгляд Фролова бессмысленно блуждал по людям, сиденьям, колоннам и указателям. Он посмотрел на круглые часы, висящие перед выходом на перрон. На часах было еще только восемь вечера.
Задумавшись, он сходил в кассу и спросил расписание. Утренняя электричка из Морозовки прибывала в город в восемь сорок пять, а вечерняя отходила в Морозовку через двадцать минут. Уже что-то.
— Владимир Палыч, — сказала Танечка в курилке. — А ведь дом-то ваш сдают. Говорят, на той неделе начнется приемка.
— Прекрасно, — сказал Фролов без энтузиазма.
— Ох, и дел у вас с женой будет. Вы как хотите, ремонт оставить? Мне недавно Петровы рассказывали, что обои, откосы, полы ну вообще никуда не годятся. Они квартиру еще весной получили, а потом все лето пахали: то подклеить что-то надо, то потолок покрасить, то пол выровнять.
— М-да.
— Зато потом, в сентябре, махнули с мужем в Болгарию. Там ведь в сентябре бархатный сезон. Солнце, море, заграница, — мечтательно сказала Танечка, взирая на стену дождя за окном. — Не то что у нас…
— Угу.
— А вы как отпуск проводите?
— Да как… дача, грибы, рыбалка.
— И что, жена не хочет к морю? — удивилась Танечка и кокетливо заметила: — Будь я вашей женой, я бы обязательно утащила вас к морю. Вот хотя бы в Крым.
Фролов с отчаянием вспомнил Гайдая: «Будь вы моей женой, я бы повесился». Покопавшись в памяти, он сказал:
— Да, мы иногда бываем в Крыму.
«Иногда» означало «пять лет назад».
— А, ну это хорошо, — одобрила Танечка. — В общем, насчет квартиры: очень за вас рада.
Она улыбалась ему, но как-то натянуто, словно бы утешительно. Взгляд скользнул по вчерашней щетине. Утром Фролову было нечем бриться, и он поехал на работу как есть, помятый и неопрятный.
Догадалась, подумал Фролов. Поняла, что он ночевал не дома, и аккуратно выясняет, все ли хорошо с женой. Может, Шурик растрепал про Ленкину измену, или просто сложила одно с другим. По опыту наблюдения за коллегами Фролов знал, что слухи о чьем-то разрушенном браке расходятся в профкоме быстрее, чем ветрянка в детском саду.
— Вот и мы рады, — брякнул Фролов и для убедительности соврал: — Лена уже обои выбирает. Нашла где-то по блату семь рулонов.
— Семь, — ахнула Таня. — И что за узор, в цветочек?
— В полосочку.
— О-о-о, в полосочку — это еще лучше.
— Вам виднее, что сейчас в моде.
— Ой, ну скажете тоже.
Фролов заставил себя улыбнуться.
Обсуждая ремонт и обстановку жилья, они выкурили еще по одной сигарете. Таня поделилась сногсшибательной историей, как урвала по дешевке отличную краску. Ее продавал какой-то несун с завода лакокрасочных изделий. Таня пообещала дать его телефон.
Фролов выслушал историю с преувеличенной заинтересованностью и для верности вставил еще пару фраз про Лену. Когда он вернулся в кабинет, там никого не было: коллеги разбрелись кто куда — Валерка к начальству, Ебелкин в отдел кадров. В тишине Фролову стало хуже. Он сел за стол и уставился в папку с бумагами.
Глаза слипались от усталости. Ночь он провел на Сережиной даче: взял запасной ключ под цветочным горшком и пробрался в дом. В доме было холодно, но включать свет и топить печку Фролов не решился — соседи могли увидеть. Поэтому спал он в одежде, скрючившись и поджав под себя ноги, и просыпался через каждый час — все мерещились какие-то шорохи.
Думал, ничего хуже этой ночи уже не будет, но на работе ничуть не легче. На Фролова косились с удивлением — прежде он не позволял себе расхлябанности во внешнем виде. Ебелкин осторожно поинтересовался, все ли в порядке. Фролов отоврался тем, что сегодня поминки тестя. Ебелкин охнул и кивнул.
Все вокруг будто нарочно напоминало ему о семье. На запястье поблескивали часы, которые Ванька подарил Фролову два года назад на двадцать третье февраля. На столе под стеклом лежала фотография Лены.
Он зачем-то вспомнил слова жены. Настойчивый вопрос, повторяемый из раза в раз: зачем друг друга мучить. Подумать только:
Только Фролов не использовал Лену для удовлетворения своих прихотей. Позволил любить кого угодно — хоть Сеню, хоть черта лысого, лишь бы не на людях. Он дал жене то, в чем отчаянно нуждался сам, — свободу без осуждения. Да, без любви. Даже без большой дружбы. Однако такая свобода — все равно драгоценность, подарок, который для многих недостижим, а Лена получила его случайно и еще чем-то недовольна.
Лене легко рассуждать о том, что для нее хорошо, а что плохо — у нее есть альтернатива. Можно развестись с мужем и выйти замуж за любовника. Можно делать что угодно, был бы человек, который это с тобой разделит. А вот Фролову не из чего выбирать: на одной чаше весов несчастье, а на другой несчастье еще хуже. Если бы Лена хоть немного его знала, она бы это поняла.
Фролов открыл папку с бумагами, пытаясь сосредоточиться на цифрах. Это не помогло. В голову лезли неуместные воспоминания. Он не соврал Танечке — однажды они и вправду ездили в Крым. Июль в Коктебеле, жаркий и солнечный. Запах шашлыка и столетних кипарисов. Ваньке было одиннадцать, и он еще не стеснялся проводить время с родителями. Фролов запомнил шаткий домик недалеко от пансионата писателей, солнечную бухту с сияющей голубой водой, шахматы на пляже и писательских жен, степенно шагающих вдоль аллеи. Лена отвешивала в их адрес саркастические комментарии — едкие, но очень смешные.
В первые дни того отпуска Лена загорела и оживилась. На ней было легкое крепдешиновое платье, под платьем — раздельный купальник желтого цвета. В особенно жаркие дни Лена надевала большую соломенную панаму и в ней выглядела как западная кинозвезда. Сияла, как положено звезде. На пляже на нее оглядывались и женщины, и мужчины.
Ленкина красота никогда не трогала Фролова — он либо не замечал ее, либо любовался как картиной, без вожделения, — но в то лето он поддался мимолетному порыву и немного увлекся женой. Он еще не понимал, что чувства стремительно кончаются, а потому переживают кульминацию. Последнее зарево ярким всполохом освещает небо, а потом меркнет, закатываясь за горизонт, и оставляет после себя длинную холодную ночь.
На поминки тестя Фролов не поехал. Он позвонил Лене на работу из телефонного автомата и, не вдаваясь в подробности, соврал, что простыл. Она не спросила, где он ночевал, и лишь бесцветно ответила что-то односложное. На заднем фоне кто-то позвал ее, и Лена повесила трубку.
Горло Фролова сдавило спазмом. Он прижался лбом к стеклянной перегородке; дышать было трудно, и в висках стучали молоточки. Он думал только одну мысль: не может быть, чтобы Лена с ним развелась.
Одиночество было опаснее брака. Брак по крайней мере держал в узде все осуждаемое, скользкое, во что мать тыкала Фролова носом. Браком он загораживал себя, как щитом, от лишних подозрений и пересудов, и жуткое чувство, которым он был охвачен, объяснялось грядущей беззащитностью.
А еще квартира.
Если не будет квартиры — чем жить? Чем дышать? С какой мыслью просыпаться?
Без квартиры он голодранец, кабинетная крыса, бледная тень в коридоре общежития. Неудачник, не добившийся в жизни ни личного счастья, ни материального благополучия. Квартира возвышала Фролова над этим, придавала его личности некую ценность. Он остро чувствовал, что ощущение ценности больше неоткуда взять.
Сглотнув, Фролов с трудом сосредоточился, бросил в автомат еще одну монетку и набрал номер Сережи.