Даша Почекуева – Квартира (страница 30)

— Не знаю. Хмурый какой-то.

Фролов и Сережа стояли в очереди к прилавку. Очередь двигалась медленно, а Сережа, как назло, приставал с вопросами, и деться от него было некуда. Фролов вытянул шею и посмотрел вперед очереди.

— Спал плохо. А так все нормально.

Сережа понизил голос:

— Это из-за похорон?

— Дел много. Девять дней на носу.

— Я так и понял… А ты дружил с тестем?

— Не особенно.

— Вчера Ваня приходил. Он тоже убитый, путался в словах, еле соображал… Я его домой отпустил. Это занятие считать не будем.

Фролову стало неудобно.

— Деньги я тебе возмещу.

— Ты чего? Не надо никаких денег. Ты бы просто поговорил с ним. Парню трудно.

Фролов понятия не имел, о чем именно нужно поговорить, но, чтобы Сережа отстал, согласился:

— Ладно.

Очередь продвинулась вперед на два шажка.

— Заглянешь в выходные? — спросил Сережа.

Фролова окатило страхом. Он даже оглянулся — не подслушивает ли кто. Потом тихо попросил:

— Давай не здесь.

Они еще постояли. В начале очереди произошло радостное оживление: выяснилось, что сегодня дают не только колбасу, а еще и вологодское масло. Очередь разделилась на два потока. Сережа отправился к маслу, Фролов — к колбасе.

В одиночестве Фролову стало легче; он стоял среди чужих тел, устремив бессмысленный взгляд в пространство, ничем не занимаясь и ничего не видя. Он думал о разводе, и сердце сжималось от страха. Нужно быть осмотрительнее. Не позволять себе лишнего. Нужно отговорить Лену от глупой затеи и самому не высовываться. Тогда, может быть, пронесет.

Выстояв очередь в отдел и в кассу, Фролов забрал колбасу и вышел на улицу. За дверьми гастронома чуть поодаль от хвоста очереди стоял Сережа и ждал его, сунув руки в карманы.

— Держи, вот твое масло. Я еще молока купил. Так, на всякий.

— Спасибо, — сказал Фролов.

Они шли по скверу, нахохлившись от холода. Фролов заметил, что изо рта Сережи вырываются облачка белого пара, и в душе удивился: значит, уже минус. А еще недавно кончалось лето, солнце пекло спину, потом вдруг разразилось золото осени, и была дача, и чай на кухне, и электрички, и сладкий запах ранеток.

— Я вообще с тобой поговорить хотел. Это насчет Вани. Вчера еще кое-что стряслось… В общем, Ваня больше не хочет учить английский. Говорит, все-таки собрался поступать на радиотехника. Мы все обсудили, и я не стал отговаривать. Раз уж все решено, ему надо математику и физику подтягивать, а английский — дело десятое. Он парень умный, не пропадет. Самое главное — он уже сейчас знает, чего хочет.

Эта новость вырвала Фролова из размышлений.

— Это Ваня-то знает? — перебил он с излишней резкостью.

— Ну, мне так показалось…

— Вот именно — показалось. А что он тебе наплел — что останется здесь или поедет в Ленинград?

Сережа смутился и нервно почесал нос.

— Вроде здесь хочет остаться.

От раздражения у Фролова даже зубы заныли. Его задело даже не то, что Сережа высказывает такие предположения, а то, что Ваня предпочел обсудить это с чужим человеком, а не с отцом. Стало быть, вчера сын вернулся домой, уже поговорив с Сережей и отменив занятие. А дома и слова не сказал.

— Вов, так ты не обидишься? Я же обещал, что помогу Ване поступить в институт. А теперь получается, что толку от меня как с козла молока.

— Да брось ты. Слушай его больше. Я сказал, что он поедет в Ленинград — значит, поедет.

— А зачем ты вообще гонишь его в Ленинград?

— Ты еще спроси, почему небо голубое и трава зеленая.

Они подошли к остановке. Сережа глядел на Фролова со странным выражением: то ли горечи, то ли сочувствия, будто Фролов был чем-то болен.

— Ты меня прости, я опять лезу не в свое дело… но, честное слово, Вова, у тебя отличный парень растет, с головой на плечах и силой воли — неужели ты думаешь, что он не найдет себе места здесь? Да его с руками оторвут, вот увидишь.

Фролов проигнорировал вопрос — благо, в эту минуту подъехал трамвай, избавив от необходимости изобретать убедительные объяснения. Сережа пожал ему руку — это был их способ дотронуться друг до друга на людях. В этот раз даже этот невинный жест напугал Фролова, и он быстро отдернул руку.

— Ладно. Поеду.

— Вов, если я могу чем-то помочь…

— Нет, не бери в голову.

— Точно?

Фролов, не отвечая, запрыгнул в трамвай в последнюю секунду, и дверь закрылась за его спиной. Он хотел бы сохранить самообладание и быть с Сережей полюбезнее, но день ото дня хорошие новости убавлялись, и держать себя в руках оказывалось все сложнее.

За день до поминок тестя, в четверг, Фролов сходил на родительское собрание. Сидел, томясь, на задней парте и целый час выслушивал новости класса. Первые полчаса распекали хулиганов. Затем взял слово завуч — нервный и недобрый фронтовик с блестящей лысиной на затылке. Его громкий голос выдавал давнюю контузию. Завуч гаркнул, что в этом году на золотую медаль идут десять учеников с параллели, а на весь выпуск школы из министерства спустили только семь медалей.

— Запомните, товарищи! Как минимум три медалиста останутся без медалей. Все будет зависеть от сочинения. А я напоминаю, что в прошлом году у Петровского сняли медаль за то, что он недостаточно раскрыл революционную роль Ленина. Не приходите потом жаловаться, я вас предупредил!

Родители возмущенно загомонили. Фролов молча ерзал на последней парте. Он надеялся услышать что-нибудь ценное о Ване, но Ваня был недостаточно хулиганистым хорошистом. Ему светила только серебряная медаль, и то если повезет.

После собрания Фролов подошел к классной руководительнице. Она рассеянно уточнила:

— Вы чей-то папа?

Фролов уже лет десять ходил на родительские собрания, а она обращалась к нему так, будто он явился в школу впервые.

— Вани Фролова.

— Ах да… И что с ним?

— Как раз хотел у вас узнать.

Классная руководительница наморщила лоб, силясь что-нибудь вспомнить. После заминки Фролов задал наводящий вопрос: не нужно ли Ване подтянуть какой-нибудь предмет. Классная руководительница сочувственно пожала плечами. Ему удалось выжать из нее совсем немного: Ваня — тихий и неприметный мальчик, в конкурсах не участвует, на олимпиады не выдвигается, но зато учителя на него не жалуются. Это уже неплохо.

Фролов вышел из школы в мрачном настроении. Рядом с ним к остановке шла компания родителей, возмущенных нормативом на золотые медали, а сразу за ними шагали набыченные матери местных хулиганов. Фролов зашел в коридор общежития и в дверях столкнулся с Ванькой. В последнее время застать сына дома было почти невозможно, и их встреча равносильна чуду. Фролов уже приготовился сказать ему пару ласковых, но тут Ваня быстро оттарабанил, что останется ночевать у друзей, и так же быстро исчез. Бежать ему вслед и потрясать кулаком было уже бессмысленно — по коридору бродили соседи, баба Клава гремела эмалированными тазами, а Оленька стояла перед зеркалом и ожесточенно втирала в кожу заграничный крем из красивой банки.

Раздосадованный и злой как собака Фролов нырнул в комнату. Как всегда, в углу сонно бурчал телевизор. Лена сидела в кресле, подтянув колени к груди, и отсутствующим взглядом смотрела в окно. За окном все было темное, густо-синее, и вдалеке разгорались огни в окнах соседнего дома.

— Ванька опять домой не придет. Останется у каких-то друзей. Знаешь, это переходит всякие границы. — Фролов, пыхтя, стянул ботинки. — На собрании тоже ничего хорошего не говорят, звезд с неба не хватает… Ты, кстати, в курсе, что Ванька бросает английский?

Не отрывая взгляд от окна, Лена молча кивнула.

— И что будем делать?

Она пожала плечами.

— Лен, — сказал Фролов, безуспешно борясь с гневом, — а тебя хоть что-нибудь вообще волнует? Или мне самому отдуваться?

Лена вышла из забытья и перевела на него взгляд.

— Я уже сказала, что меня волнует. Давай разведемся.

У Фролова вырвался тяжкий вздох. Он задвинул ботинки под стул и выпрямился.

— И опять… Издеваешься ты, что ли?..