Даша Пац – Зарево весны (страница 13)

– Ты решил исполнить роль моего почившего папаши?

– Не неси чушь, – скривился он и сложил руки на груди, а затем повторил вопрос, – куда ты идешь?

Я закрыла глаза, шумно выдохнула и поднялась, так и оставив шнурок развязанным.

– Тебе не кажется, что ты суёшь нос не в своё дело?

– Ещё как моё! – неожиданно громко возразил он. – Ты не забыла случайно, что мы не в отпуск приехали?

– В отличие от тебя, нет! – не выдержав, огрызнулась. – Я не подписывалась на то, чтобы сидеть без дела в этом милом семейном гнёздышке! Нужно разведать, где мы вообще оказались!

Гарьер шагнул ближе и уже спокойнее парировал:

– Я бы так не реагировал, если бы ты вела себя последовательнее, делилась планами хотя бы.

– У меня нет планов! – выпалила я, зло тряхнув ладонями. – И у тебя их тоже нет!

Филипп опустил взгляд и потёр переносицу, явно сдерживая бурю.

– Я уже сто раз проговаривал тебе свой план, – тихо сказал он так, будто вёл беседу с младенцем.

Я выругалась, вновь присела, завязала шнурок и, поднявшись, резко сорвала с вешалки куртку.

– Сидеть и ждать, пока Темза с Феликсом неизвестно где и неизвестно как разведают неизвестно какие факты? А потом? Что потом, Гарьер?

– Ты знаешь, что.

– Ага, – ядовито ухмыльнулась я, – найти Драконов и мило с ними поболтать, выдвинув условия. А ещё выдать миру, которому абсолютно плевать, что преступница Юнона Сафи цела и невредима. И живёт припеваючи в Момбасе, пока в Джаро зреет восстание, а её сестра с кучкой сошедших с ума затевают пожары.

Гарьер лишь поджал губы и демонстративно вскинул голову. И когда я уже открывала дверной замок, сказал:

– Ладно. Иди, куда хочешь. Я держать тебя не буду.

В голове вспыхнуло непрошенное дежавю. Последняя встреча с отцом. Последний раз, когда я видела его живым. Похожая ситуация. Но обстоятельства совсем иные. И вместо того, чтобы разозлиться ещё сильнее и ещё как-нибудь уколоть Гарьера, я повернулась и спокойно сказала:

– Не надо за меня беспокоиться. Я обещала тебе не творить глупости. Но мне нужно срочно проветрить голову.

И обещание было сдержано. Ноги сами понесли меня к океану. Хотя, признаться честно, хотелось зайти в первый попавшийся бар и надраться от души. И найти карамели. Ох, как же мне хотелось карамели!.. Она бы помогла справиться с тревогой, хотя бы ненадолго снять груз с души.

Но надо было держаться. Поэтому я глубоко подышала ледяным воздухом, полюбовалась моргающими красными огнями на горизонте и всего через полчаса вернулась, ничего не говоря.

Ведь злость и раздражение никуда не делись. А ещё в голове вертелась одна навязчивая мысль, от которой было тошно больше всего.

Если Филипп прав, то Агата где-то там с Хрисаном. Живым. Мне было очень интересно, каким он стал теперь. А ещё хотелось посмотреть в янтарные глаза и спросить: за что он так поступил со мной?

Эта детская обида обжигала стыдом и без того воспалённый виной мозг. Я не должна злиться на Гарьера. Но злилась. Я не должна думать о Хрисане. Но думала.

И теперь, проведя ночь без сна на диване, который больше не казался таким уж удобным, мне хотелось пустить пулю в лоб детективу, который без конца ворчал.

Ничего не ответив на претензию о невымытой тарелке, я поднялась с постели, подошла к окну и открыла его. Морозный воздух обжег щёки. На подоконнике лежала пачка с последней сигаретой. Я собиралась потерпеть и оставить её на потом, но никотин казался единственной вещью, способной спасти душу от взрыва неконтролируемой агрессии. Поэтому без зазрения совести я достала своё спасение и с наслаждением затянулась дымом.

– Не могла бы ты курить здесь реже? Ходи на улицу, пожалуйста, – незамедлительно последовал комментарий.

И он стал последней каплей.

Я медленно повернула голову, поджала губы и вызывающе посмотрела на Гарьера. Он тоже глядел на меня с укором, держа в руках чайник. А затем демонстративно поднесла ко рту сигарету, вдохнула и выдохнула прямо в комнату. Филипп скривился, поставил чайник на кухонный гарнитур и спросил:

– И к чему этот протест?

Я молча докурила сигарету, потушила её прямо о подоконник, оставив там же тлеющий бычок, и тут же закрыла окно, чтобы как можно больше дыма осталось в квартире. А затем ядовито ответила:

– К тому, чтобы напомнить одному заносчивому детективу: на эту квартиру у него ровно столько же прав, сколько и у меня.

Но вместо ссоры Гарьер взял стул, подошёл ближе, сел рядом и совершенно спокойно предложил:

– Давай поговорим, Юнона.

Я фыркнула и вздёрнула нос.

– О чём?

– Обо всём. Так жить нельзя. И мы не знаем, сколько ещё времени придётся провести вместе. Надо обсуждать и договариваться. Как взрослые люди.

Звучало очень рационально. Но от этого лучше не стало. Напротив: его сдержанная речь и правильные слова почему-то вызвали резкое отторжение, настолько, что я стала чувствовать тошноту.

Вчерашние тридцать минут у океана стёрлись катастрофическим ураганом эмоций. Я больше не могла сдерживать его. Да и не хотела.

– Это ты так витиевато назвал меня несведущим ребёнком? – насмешливо спросила я, поднявшись с подоконника и отправившись на диван, чтобы не сидеть рядом с Гарьером и не смотреть на него.

Он вздохнул и пошёл за мной.

– Нет. Я сказал ровно то, что ты услышала.

– Да не знаю я, о чём говорить! – вдруг выпалила я.

И действительно почувствовала себя ребёнком. Новая волна стыда подкатила к горлу. Мне захотелось плакать. Нет. Рыдать. Биться в истерике.

– Послушай, Юнона, – заговорил Филипп, – не знаю, зачем, но хочу кое-чем с тобой поделиться. Считаю, что ты должна знать.

Я прикусила губу, поджала колени и отвернулась, изо всех сил сдерживая слёзы. Гарьер продолжил:

– Ты ведь совсем ничего обо мне не знаешь. Я же мало того, что видел твоё личное дело, так ещё и собираюсь копаться в твоём прошлом. Это не честно. Поэтому я открою тебе свои тайны. Тогда мы будем квиты.

– Ну и к чему это сейчас? – буркнула я, не поворачиваясь.

– Ни к чему, – усмехнулся Филипп, – такие вещи всегда ни к чему.

– Мне не нужны твои тайны, – тише сказала я.

И это была ложь. Где-то там, глубоко внутри, была маленькая Юнона, которой никто не говорил правды. Которую обманывали. Бросили.

Недолюбили.

– Но я всё равно поделюсь. У меня их не так много. Во-первых, как ты уже знаешь, я женат. Но жену никогда не любил. Мы прожили вместе десять лет. Во лжи. Я изменял Герде. Все эти годы. У меня было много разных женщин. Я не мог расстаться с женой. Потому что её отец – Аноре Вуд.

Я резко повернулась. Это действительно было неожиданно.

– Во-вторых… – продолжал Гарьер, уперевшись о колени и глядя куда-то в стену. – Помимо того, что меня любила женщина, которую я каждый день делал несчастной, я не был честным человеком. Делал много грязной работы. Всегда хотел повышения, лучшей жизни. Короче, я, возможно, – худший человек, которого ты встречала.

Повисла тишина. Очередная наша совместная тишина. С новым горьким привкусом.

Мне захотелось провалиться сквозь землю за проклятый бычок и дым в комнате. А ещё горячо возражать, пылко спорить и переубеждать Гарьера. Злости не осталось. Только тянущая боль и сожаления.

Значит, он пошёл не просто против начальства. Филипп сделал всё наперекор семье. Было ясно, что потерял он многое. Но чтобы настолько…

Я набрала полные легкие воздуха и почувствовала, что больше не контролирую слёзы. Они навернулись на глаза, а голос предательски задрожал:

– Но… Ради чего, Филипп?..

Он повернулся ко мне и грустно улыбнулся:

– Ты называешь меня по имени только, когда жалеешь. Не надо.

Какой глупостью теперь казались мои неозвученные претензии. Филипп подвинулся ближе и, продолжая улыбаться, почему-то вдруг заговорил о музыке:

– Есть одна очень хорошая песня…

– Опять старьё? – перебила я.