Даша Коэн – Я тебя не любил... (страница 102)
Нельзя было.
Во-первых, мне нужна была моя горькая пилюля.
Во-вторых, невозможно строить дом и рожать детей на пепелище.
Ибо я эту убогую философию Сенкевича никак не могла принять, сколько бы он меня ни муштровал. да, я все понимала. И да, я ничего не отрицала. Но для себя выбрала вот так — где я не буду размениваться на меньшее.
Больше никогда.
Потому что я до сих пор свято верила в то, что если ты связал себя с человеком узами брака и обещаниями любить его и уважать, то вместе со всем этим еще и принял на себя обязательство: что, несмотря ни на что, кот твоего родного человека будет жить.
Если надо, то вечно.
И я не хотела его проверять. Не хотела переживать за него.
Я хотела просто быть уверенной, что мой любимый человек не даст его в обиду.
Что он будет рядом.
И мой кот, купаясь в нежности и заботе, будет тихо мурчать и счастливо жмуриться в своей коробке. Пока я точно также буду кутать в свою любовь его кота.
Именно поэтому я и ушла — потому что люди не меняются для другого человека.
Они меняются только для самого себя. И не мне было заставлять кого бы то ни было перекраивать себя по моим лекалам. Ибо человек должен был захотеть это сделать сам.
Только так.
Я ведь себя изменила. А толку?
Потому-то я сидела сейчас на могиле своей матери с початой бутылкой шампанского в одной руке и снимком моей нерожденной дочери в другой.
И мне бы праздновать начало своей новой, свободной жизни. Но я не могу.
Потому что, выиграв это сражение с тенью прошлого, войну я все же проиграла.
Эпилог
Почти семь месяцев спустя.
Двадцать восьмое декабря.
Ночной рейс Санкт-Петербург — Мале, Мальдивы.
Бизнес-класс. Воздух в салоне пропитался лёгким ароматом свежесваренного кофе, игристого и мандаринов. Соседка через ряд, женщина бальзаковского возраста, взошла на борт в костюме Снегурочки, которая уже успела прилично налакаться увеселительными коктейлями. Рядом с ней, лет на двадцать ее моложе, терся больно слащавый Дед Мороз.
Сердце резко и почти навынос прострелило тоской.
Нет, этот мальчик совсем не был похож на того, кого я мысленно задела по касательной. Он был светленький, почти белокурый, с серыми глазами и щенячьей нежностью в них же. Невысокого роста и раскачанный чересчур сильно для своего, еще совсем юного возраста.
Короче — не Он.
А меня все равно почти убило.
Вздохнула тягостно и снова слепо уставилась в иллюминатор, за которым наблюдалась типичная Питерская погода для этого времени года: шел дождь, плюс пять, ветрено. Почти отражение моей души: холодно и зябко.
И некому согреть.
Но я ведь целенаправленно выбрала одиночество, верно?
Хотя в городе на Неве осталась осознанно. Сначала еще по возвращении из Москвы порывалась все бросить и уехать куда-нибудь во Владивосток или Петропавловск Камчатский. Чтобы подальше от Него. Чтобы сердце наконец-то перестало бесноваться за ребрами, надеясь на то, что уже в принципе невозможно.
Но я осталась.
Металась загнанным зверем. Рычала. Уговаривала себя сделать последний шаг чтобы все начать с чистого листа, но все равно слепо смотрела на тот замызганный клочок бумаги, где мы вместе с Пашей поставили уродливую жирную кляксу.
И тосковала. Отчаянно.
И в этом городе на Неве оставалась только потому, что знала — Он тоже все еще живет здесь. И дышать сразу становилось легче, потому что мы с Ним это делали одним на двоих воздухом. Как допинг. И появлялись силы жить дальше. вставать по утрам, кормить Хурму и ехать на работу. Вечером — на тренировку. А потом снова домой, где я выла в голос.
Потому что так отчаянно хотелось быть нужной. И любимой. И родной.
А не просто красивой картинкой, которая надоест и отправится на полку, кода молодость пройдет и яркие краски потускнеют и дадут трещины. Когда пройдет химия и останется что-то большее — уважение и духовная ценность. Когда уже важно не телесное, а то, что делает людей двумя половинками единого целого.
И никто не нужен.
Потому что есть нечто, что важнее, чем просто любовь.
Есть один мир на двоих. И два сердца, которые бьются в унисон.
Вот как я хотела. И никак иначе.
А сама жила прошлым. И до икоты страшилась настоящего. Нет. я знала, что Паша один. Через Юльку, к которой я до сих пор ходила на стрип-пластику и тренера по боксу. Они вскользь упоминали, что Сенкевич пока не обзавелся парой, а я жадно впитывала эту информацию и выдыхала с облегчением.
Но уже дома, уткнувшись в подушку, я ревела белугой, понимая, что это на самом деле значит Паша не одинок. Он просто один для всех. Ведь он сам так сказал: свято место пусто не бывает.
А теперь вот я не выдержала. Представила себе, что буду в Новый год одна и мне стало физически больно. Мой максимум такой, что под бой курантов, мне вновь позвонит пьяный Лисс, умоляя дать ему шанс неведомо на что. А я побегу к телефону с замершим сердцем, надеясь, что там Сенкевич.
А затем снова разобьюсь от разочарования.
Но это все равно того стоило. Потому что, если бы я отказалась от своей мести, то рано или поздно, в побеге за мечтой, сделала бы больно не только себе, но и Паше.
А так— страдала лишь я, с горечью понимая, что мечта оказалась пустышкой.
Но былого уже не воротишь, судорожно вздохнула, устроилась в кресле у иллюминатора поудобнее, накинув на плечи мягкий шерстяной плед, и прикрыла веки, пытаясь погрузиться хотя бы в дрему. Последние семь месяцев со сном у меня была капитальная напряженка.
Днем — вечный бой с тенью. Ночью — сплошная адская полоса с препятствиями, где снился он. И мы…
Еще тогда, когда были счастливы вместе.
Боже!
Мне плохо!
Опять приглючило. А как иначе? ведь я так отчетливо почувствовала прямо сейчас легкое дуновение до боли знакомого запаха — древесный аромат с нотками сандала и пряностей. Так пах только Он. Я повела носом и с жадностью им потянула, а затем задышала полными легкими, стараясь накачать себя под завязку хотя бы иллюзией, что Паша здесь.
Стоит рядом.
И смотрит на меня
— Посадка окончена. Двери в положение «Автомат».
Вздрогнула от голоса бортпроводника. А затем распахнула глаза, слепо уставившись прямо перед собой и непонимающе хлопая ресницами. Всего пара секунд ушла на то, чтобы мозг из блаженного дрейфующего состояния перешел в рабочий режим и начал сводить очевидное с невероятным.
А там уж я полетела в глубокую кроличью нору, слушая, как сердце сначала сжалось в сладкой, почти болезненной истоме узнавания. А потом затарахтело и заметалось за ребрами так неистово, что я едва им не подавилась.
Паша.
Это ведь действительно был он.
Это его силуэт стоял в проходе — высокий, поджарый, широкоплечий и тугой. В черном пальто поверх голубого кашемирового свитера. И он смотрел прямо на меня. В упор. Будто бы не верил, что я — это я. И в глазах его — темная глубина океана перед бурей, с лёгкой тенью тотальной усталости, которая делала его взгляд ещё более пронзительным.
— Это моё место, — сказал он низким, вибрирующим голосом, кивая на кресло, где лежал мой телефон и планшет, на котором я в полете собиралась посмотреть какой-нибудь дурацкий фильм.
Но сначала я даже не поняла, что он от меня хочет. Просто таращилась на него во все глаза и до сих пор не верила, что он здесь. И говорит со мной.
Открыла рот, но слова застряли. Снова закрыла.
А затем кивнула, сгребая на колени свои манатки. И затряслась, словно трансформаторная будка. От нервяка дикого. И от неуверенности в себе, которую не помнила, когда вообще последний раз испытывала. Кажется, то было в прошлой жизни. А в этой рядом со мной садился мужчина, и огромный борт вдруг уменьшился до размеров коморки, где был только он и только я.