Даша Коэн – А что, если я тебя люблю? - Даша Коэн (страница 84)

— Ты молодец, — улыбнулась я и закивала, — я очень рада за тебя, Вова.

— Ой, я же тебе про Прохорова забыл рассказать.

За ребрами что-то екнуло, но парня от повествования я отвлекать не стала, хотя мне не так уж было интересно, что там с этим человеком из прошлого случилось. Нет его, есть? До лампочки! Для меня он был вонючим говном, и я давно все в своей жизни от него вычистила и проветрила.

— Он же скололся, прикинь!

— Что? — нахмурилась я, вообще не ожидая услышать подобное.

— Ага. В Москве у него что-то там не пошло, а родители помогать перестали, так как хотели, чтобы он сам на ноги встал, а не с пинка. Ну и вот итог — то ли роли парню особо не давали, то ли еще какая-то фигня приключилась. Ну, короче, Антон решил подзаработать на запрещенке и его почти тут же повязали с весом. Родители ездили, ментов подкупали, чтобы условку сыночке дали. Забрали домой, поместили в какой-то рехаб, так как поняли, что он не только продавал, но и сам плотно торчал, но эффекта это не дало. За год он родителей пару раз обчищал, а потом его где-то, в каком-то притоне обнесли и отпинали до такой степени, что ноги у парня отнялись. С танцами пришлось завязать, — и Калинин на этой ноте весело рассмеялся, будто бы рассказывал мне какой-то анекдот.

— И что с ним сейчас?

— Да хрен его знает. Может, и подох. Торчков же бывших не бывает. Или уже, или скоро. А уж когда именно — это вопрос времени, Алина.

Калинин еще что-то лопотал бесконечно, а я безмолвно смотрела в никуда и вдруг с совершенной для себя ясностью поняла: не имею я права на то, чтобы жаловаться на свою жизнь. Она хотя бы дала мне мозги, в отличие от Прохорова. А то, что дорогие люди уходят? Так в этой жизни ничто не вечно, и только от меня зависит, буду ли я по-настоящему жить или так и останусь гнить в болоте под названием «пустота».

Я должна научиться дышать заново!

Глава 49 – Темнота

Алина

— Да чтоб ты ногу сломала! — услышала я злобное шипение за своей спиной и улыбнулась. Чуть кивнула с признательностью и повернулась к девушке, из чьих уст вылетело это пожелание.

— Спасибо, — благодарно улыбнулась я, так как знала, что эти слова сказаны не со зла, а на удачу. Да, застенки балетного закулисья имели много разных суеверий, которые могли бы повергнуть простого обывателя в шок. Вот одно из них: счастья и удачи мы друг другу никогда не желали.

Может, меня потому в эту стезю и потянуло. Здесь только боль, пот, кровяные мозоли и ежедневная борьба за место под солнцем.

— Будь ты проклята! — выдавила она мне в ответ, а я последний раз выдохнула резонирующий изнутри меня мандраж. Почти три года назад я впервые танцевала на этой сцене в качестве конкурсантки, а теперь вот выхожу на подмостки, как важная часть огромного механизма под названием Большой театр.

А дальше меня вел только танец, знакомая до боли музыка, под которую тело становится невесомым, а внутренняя тоска на время отпускала, переставая тискать сознание своими когтистыми лапами. Не знаю, чтобы я делала, если бы у меня судьба лишила и этой отдушины — возможности танцевать.

Хотя не стану скрывать, что Москва и во второй раз встретила меня с распростёртыми объятиями. Я даже было уверовала в то, что это мой город и он в этот раз тоже принесет мне, если уж не счастье, то хотя бы внутренний покой и научит заново дышать полными легкими. За то время, что я была здесь, сердце немного успокоилось, хотя я старалась минимум раз в месяц съездить на могилу Гофман. Но я очень быстро переехала с казенной квартиры и сняла себе жилье по вкусу: крохотную студию, но зато в пешей доступности от рабочего места.

Коллектив тоже принял меня на удивление тепло. Нет, конечно, и тут были те, кто нет-нет, да гадко шептались за моей спиной, но их было абсолютное меньшинство. Да и я, ни морально, ни физически, не имела желания, как бы то ни было, реагировать на человеческую гниль. Ибо она была меньшая из всех моих бед.

Я очень много работала и форменно выжимала из себя все соки, но в редкие выходные все-таки выбиралась на блошиные рынки и долго бродила там, раздумывая над тем, чтобы купить себе друга: маленького, пушистого и безмолвного, который свернется под боком и будет мурчать, пока я выплакиваю всю свою горечь, так и не успевшую меня отпустить за прошедшее время.

Ни на грамм...

Но на приобретение так и не решилась, представляя себе, что беззащитный комочек просто умрет от голода и тоски в ожидании прихода хозяйки со своей каторжной работы. Нет, хватит с меня потерь. Я элементарно не вынесу этого и окончательно сломаюсь.

— Груздев просто пожирает тебя взглядом, Алинка, — в антракте принялись оживленно сплетничать девочки из моего нового коллектива. А я с ответом не нашлась. Ну, пожирает. Дальше-то что?

— Парни говорят, что он в тебя по-настоящему влюбился.

— Эй, Бойко, ты слышишь?

— Слышу, — растянувшись в шпагате, вяло ответила я.

— И что ты думаешь на его счет?

— Ничего.

— Как ничего? Он же ведущий танцор! Звезда Большого! Надо брать, а то, знаешь сколько, желающих охомутать этого красавца вокруг ходит?

— Наверное, много, да?

— Очень!

— Ну, тогда удачи им, — натянуто улыбнулась я, насильно переводя тему в совершенно другое русло, потому как органически не переваривала вот эти все матримониальные движения вокруг меня. Мое сердце не билось! Его сломали почти три года тому назад! И я не хотела его чинить за чей-то счет. Люди ведь не пилюли, чтобы ими глушили пылающие чувства к совершенно другому человеку.

И потому в моем распоряжении было лишь бесполезное время, которое отсчитывало свой бег, но так и не смогло помочь. И работа, в которой я бесконечно тонула.

Первое выступление прошло безупречно: море оваций и рукоплесканий, просьб исполнить особенно трогательные моменты на бис. А затем занавес рухнул. И мое полудохлое сердце вместе с ним. Софиты погасли, и мой мир тоже. Пришла пора смыть грим и посмотреть в лицо своему истинному отражению — осунувшейся девочке, которая жила прошлым, но изо всех сил пыталась научиться смотреть без страха в будущее и дышать.

Дышать, черт возьми!

— Алина, — я вздрогнула от этого голоса, когда много минут спустя вышла из театра и собиралась сесть в такси, чтобы доехать до своей квартирки. Можно было бы и пешком, но сегодня погода была солидарна с моим внутренним миром: она раскрасила все вокруг в грязно-серые оттеки и рыдала промозглым дождем.

— Да? — повернулась я и посмотрела на стоящую позади меня женщину лет сорока или чуть больше. Невысокая, ростом, как и я. Очень стройная. Одета прилично и со вкусом. В руках букет белых лилий.

— Алина, здравствуй, — голос незнакомки дрогнул, а я вопросительно приподняла брови, удивляясь, что ко мне обратились не на «вы».

— Чем обязана?

— Я твоя мама, Алина.

Что должен испытывать человек в такой ситуации? Возможно хлопнуться в обморок или схватиться за сердце, пытающееся выпрыгнуть из груди? Как вариант, растеряться, ну или на худой конец, элементарно разволноваться от неожиданности.

Я не почувствовала ровным счетом ничего, кроме запоздалого узнавания. Да, это она.

— Мама? — переспросила я.

— Мама, — кивнула незнакомка.

— Что ж..., — вздохнула я и с сомнением посмотрела на такси, — и чего вы от меня хотите, мама?

— Пять минут, Алина.

— Хорошо, — отменила я заказ на поездку и захлопнула дверь автомобиля с шашечками, а затем выжидающе посмотрела на женщину.

— Тут есть неплохое кафе. Пойдем туда?

— Пойдемте, — пожала я плечами и двинула по мокрой мостовой, запахивая на себе пальто посильнее и вжимая голову в плечи.

Спустя десять минут мы обе сидели напротив друг друга в заведении, пропахшем кофе и выпечкой. Я молчала. Так называемая мама непонятно чего ждала, но все же подала голос.

— Какая же ты стала у меня красавица!

У нее...

Смешно.

— А ты знаешь, я тебя сразу узнала. Еще в Китае, где вы были с гастролями в прошлом году.

Я упорно молчала, только слушала эту все пустую болтовню и разглядывала черты лица женщины, которая меня породила на свет и бросила. Ради мужика и нового счастья. И не просто так оставила, а с особой, циничной и абсолютно беспринципной жестокостью, на которую неспособны люди. Только кукушки.

— Сначала испугалась. Подумала, быть может, это какое-то совпадение, а потом узнала все досконально, и сама себе не поверила: моя дочь стала примой-балериной Мариинского театра, а теперь и Большого. Ну не чудо ли?

Чудо.

С таким папашей, каким был у меня, удивительно, как я вообще осталась жива и вменяема.

И снова молчание в ответ. Я просто пила свой чай. Она свой кофе. Часы тикали, драгоценное время утекало сквозь пальцы и прямиком в унитаз. А за ребрами до сих пор было тихо. Только немного муторно на душе, потому что чувство собственного достоинства вопило нещадно, чтобы я не сидела здесь, а встала и ушла, предварительно плюнув этой женщине в лицо.

— До сих пор обижаешься на меня?

Я удивленно приподняла брови.

— Так и не смогла меня понять?

Вздохнула. Отвернулась.

Понять и простить — какое знакомое кино. Вот только понять и простить — это значит безмолвно согласиться с тем, что совершённое является нормой. Что так делать — можно! Просто потом нужно состряпать виноватый вид и попросить прощения. Дурак сожрет эту теплую какашку, приправленную бутафорским раскаянием. Но умный вспомнит о том, что жизнь одна и не нужно тратить ее на вот таких персонажей, которые любят только себя.