Даша Коэн – А что, если я тебя люблю? - Даша Коэн (страница 83)
Глава 48 – Пустота
Алина
Пронизывающий до костей ноябрьский ветер трепал мои волосы, а капли ледяного дождя безустанно пытались пробраться за ворот пальто, но мне было плевать на все. Я стояла одна посреди Волковского кладбища Санкт-Петербурга, держа в руках букет белых роз с их четным количеством, и не знала, куда мне теперь идти.
А по моим щекам медленно катились соленые, жгучие слезы.
Последний, по-настоящему родной для меня человек лежал в сырой, продрогшей земле и сейчас улыбался мне ласково со своего мраморного надгробия. А я теперь больше никогда не приду после спектакля домой и не упаду в теплые объятия, чтобы хоть на краткий миг забыть, что мир полон дерьма.
Глаза пробежались по выгравированным строчкам на плите и стало так холодно!
Боль и отчаяние своей когтистой лапой снова стиснуло мое сердце, и я не выдержала, сгибаясь пополам и громко всхлипывая, а затем захлебываясь горестными рыданиями. Ну почему? За что эта гребаная жизнь так беспощадно издевается надо мной? За какие такие грехи забирает самое дорогое, что только есть? Что я ей сделала? В чем виновата?
Но в ответ на все эти вопросы, как всегда, была только тишина, теперь нарушаемая истошным криком воронья, да лаем бездомных собак, что ежедневно приходили на эти могилы, дабы поживиться нехитрыми приношениями.
Как и я.
Вот уже сорок дней.
А кажется, что прошло сорок лет. И только память о наставнице, которая в последние годы своей жизни заменила мне мать, была живее всех живых. Но я до сих пор была ужасно обижена на Ирину Алексеевну, хоть и любила ее безгранично. Ну как она могла так поступить?
— Почему? Зачем нужно было врать мне? Зачем...? — прошептала я обветренными губами, всматриваясь в дорогой образ. — Ведь мы могли что-то сделать. Вместе! А не вот так, когда я думала, что у нас впереди есть годы, а не жалкие недели...
Весной Ирине Алексеевне стало плохо за ужином. Сначала думали, что она отравилась чем-то, но внеплановое УЗИ постановило — хронический панкреатит. Звучит как простуда, верно? Да и волноваться сильно не приходилось, так как Гофман всю свою сознательную жизнь питалась правильно и никогда не жаловалась на желудок.
Вот и я вначале, испугавшись до смерти, все-таки выдохнула облегченно и лишь крепко обняла свою, уже ставшую давно родной мне женщину, сказав, что мы со всем справимся, а уж какой-то панкреатит нам и вовсе не помеха. И вроде бы все было прекрасно: Ирина Алексеевна продолжала преподавать, не жаловалась на боли, ее больше не тошнило, и вообще все признаки болезни отступили.
А потом, уже в конце лета, когда было слишком поздно что-либо предпринимать, как гром среди ясного неба меня оглушила правда: протоковая аденокарцинома четвертой стадии. И, наверное, я так бы до самого конца и варилась в неведении, если бы однажды, совершенно случайно не задела сумку Гофман, а она не упала на пол. Именно тогда из нее и вывалились бумаги, на которых, словно приговор, значился страшный диагноз.
— Операция, к моему большому сожалению, больной не показана, — равнодушно вещал онколог уже на следующий день, когда я, едва ли не за волосы, потащила Ирину Алексеевну, на прием, — дело в том, что печень на данном этапе полностью поражена опухолью, во всех сегментах присутствуют множественные метастазы. Сейчас она функционирует всего лишь на пять процентов.
— И что же нам делать? — всеми силами скрывая ужас от происходящего, спросила я охрипшим голосом.
— Конечно, мы попробуем как-то помочь, назначим агрессивную химию и лучевую терапию, но...
— Но? — прохрипела я.
— Я не имею права давать вам ложные надежды, Алина Ивановна. В ближайшее время начнется желтуха, показатели печени крайне неутешительные. Если будете лечиться, то, возможно, продержитесь до полугода. Если нет, то максимум, что я могу вам дать — это от четырех до шести недель.
После этого разговора я неделю умоляла Гофман немедленно приступить к лечению. Валялась в ногах, рыдала, открыто шантажировала, но женщина упорно стояла на своем.
— Лучше пусть это будет достойные шесть недель, чем полгода с лысой башкой и в полудохлом состоянии от химиотерапии. Нет, Алечка! Никогда! Если уж и помирать, так с музыкой, а не под звук выворачиваемого наизнанку желудка.
Ирина Алексеевна вместо отпущенных шести недель продержалась восемь, а затем тихо ушла, лежа на моих коленях, пока мы обе смотрели в миллионный раз «Приведение» с Патриком Суэйзи. Когда я поняла, что она больше не дышит, я завыла так громко и с таким отчаянием, что, казалось, мое сердце не выдержит и снова рассыпется на осколки.
Ведь именно эта женщина долгие три года клеила его своей любовью и заботой. Гладила меня по голове, когда я захлебывалась слезами, страдая от неразделенных чувств. Она меня выходила. Она меня спасла. Она за шкирку тащила меня к свету из того дерьма, в котором я топилась после расставания с Рафаэлем Аммо.
А теперь все...
Ее больше не было рядом. Она ушла. Тоже меня бросила, как и все...
Промелькнувший лучик в кромешной темноте и пустоте погас. И я вместе с ним. И теперь мне только и оставалось, что каждый день ездить на это кладбище, чтобы хотя бы безмолвному камню рассказывать о том, как проходит моя бесплодная жизнь. Как тянутся дни. И как чертовски мне ее не хватает.
Новый год я отметила одна в такой же пустой, как и я сама квартире. По телевизору драл глотку размалеванный, как натуральная баба, Филипп Киркоров. Поздравляли с новым счастьем какие-то «звезды», а мне хотелось сдохнуть.
Теперь спасал только балет. И именно там я выплескивала всю свою боль. За роль Жизель я схватилась с какой-то безграничной безысходностью, каждый раз переживая безумство, нежность и смерть. А затем физически выматываясь так, что дома просто бездыханно падала и засыпала до утра без задних ног, радуясь, что там, во снах, со мной по-прежнему рядом любимые мне люди: Ирина Алексеевна и он — мальчик, который так и не смог покинуть мое раскуроченное сердце. Да там и остался.
Потому что никого ближе него моя душа так не встретила.
Но больше всего бесило необходимость держать марку. Гофман же меня выдрессировала на раз, а я не могла ее предать и снова расклеиться. Вот и сейчас, несмотря ни на что, я продолжала публиковать в сети фото со спектаклей, гастролей, фальшивые улыбки и блеск в глазах. И делать вид, что судьба меня треплет-треплет, а мне плевать!
И когда у меня уже совсем опустились руки, а я едва ли не отказалась от очередной ведущей роли в балетной постановке, по причине того, что просто задыхалась в этом городе, где была совершенно одинока и все вокруг напоминало об ушедшем любимом человеке, небо вдруг услышало мои рыдания. И вняло мольбам хоть о какой-то помощи.
Это был звонок с незнакомого номера, который я приняла. Короткий обмен любезностями, а затем меня очень просили не продлять контракт на новый сезон в Мариинке, а принять предложение о работе от Большого тетра в Москве. И не просто так, а с размахом открыть грядущий сезон ведущей партией в «Лебедином озере».
Предложи мне место в кордебалете, я и тогда бы согласилась.
Конечно, многие посчитали, что я поступила некрасиво. Предала Мариинку. А я посчитала, что с меня хватит, иначе я предам саму себя.
Я в последний раз пришла на могилу Ирины Алексеевны перед переездом, чтобы хоть негласно, но получить от нее благословение. А в ту же ночь она мне приснилась сама, попросив научиться улыбаться заново.
Ради нее.
Ради себя.
Ради светлого будущего.
А я в своей пустоте ей так и не поверила. Но сделала так, как она велит — пообещала больше не плакать. А затем собрала вещи и заперла на все замки квартиру, где мы с Гофман прожили столько счастливых дней. И улыбнулась.
Если Ирина Алексеевна хочет, чтобы я воскресла, значит, я сделаю это.
А затем, уже сидя в «Сапсане», я неожиданно встретила человека из прошлого, бывшего сокурсника из балетной Академии.
— Алинка, это ты? Офигеть, поверить не могу, что встретил тебя, такую звезду, вот так просто, в вагоне поезда, — присел рядом со мной парень, а я напряглась, пытаясь воскресить в памяти, кто это такой, да так и не вышло. — Не помнишь меня, да? Я же Вовка Калинин. Мы с тобой вместе учились.
— Ах, точно, — покачала я головой, припоминая знакомые черты лица первого в Академии сплетника.
— Богатым буду, — рассмеялся парень, а затем начал строчить как из пулемета, вспоминая всех наших общих знакомых и рассказывая, как и у кого сложилась жизнь.
Не обошел стороной и Адриану Аммо.
— Слышал, она с Костяном Мельниковым все-таки поженились. Он правда детишек хочет, а она карьеру строить. Ей недавно, кстати, дали главную роль в каком-то сериале на «Россия-1».
— Вау, — поджала я губы, тяжело вздыхая и понимая, что я до сих пор ужасно скучаю по подруге, хотя сознательно прервала с ней какое-либо общение. Невыносимо было и страшно. А вдруг она расскажет, как радостно и беспечно живет ее брат. А я умру от мук разбитого сердца.
К черту!
— Не знала? — радовался Калинин, пока я пожимала плечами. — Ну вот, теперь ты в курсе. Короче, если подводить итог, то лучше всех с нашего потока устроились только ты и я. Ты вот прима-балерина, а я школу свою танцевальную в Краснодаре открыл, раскрутился не хило, поднялся, все дела.