Даша Черничная – Бывшие. Я до сих пор люблю тебя (страница 22)

Глажу его по волосам, пока он плачет у меня на груди, и приговариваю:

— Это пройдет, любимый. Пройдет. Однажды настанет день, когда ты проснешься и поймешь, что ничего, кроме тепла, не чувствуешь ко мне. Ты поймешь, что отболело и можно пойти дальше…

— Мам, а что папа тебе сказал? — спрашивает шепотом Эми.

— Ничего, дочь, — вздыхаю, поворачиваюсь на бок на кровати, лицом к Эмилии.

— В любви признавался? — она спрашивает с надеждой, заговорщически.

— Нет. С чего бы ему мне признаваться в любви? Твоего отца Инесса дома ждет, — говорю это, а сама чувствую желчь на губах.

Ведь знаю же, что не все гладко у них. И слова эти… Зачем?

Клин клином?

Я не хочу быть клином для Германа, чтобы забыться, чтобы переболеть, — как он когда-то нашел клин с целью выбить меня из своего сердца.

— Мам, — зовет тихонько Эми, — у них точно все плохо. Инесса звонит папе постоянно, он уходит разговаривать в свою комнату, но я подслушиваю. Она ему мозг выносит, говорит, что будет ждать. А папа уговаривает эту… собрать вещи и съехать.

— Эм, не нужно подслушивать, ну зачем ты так! — я правда возмущена.

Один бог знает, что Герману в голову стукнет, вдруг начнет обсуждать какие-то интимные подробности.

— Это еще не все, ма, — Эмилия мнется, но голос довольный.

— Что такое? Какие еще сюрпризы ты мне приготовила?

— Мам, у папы весь телефон в твоих фотографиях. На них ты не позируешь, видимо, фотографировал тебя, пока ты не видела.

Сердце сжимается от боли так сильно, что становится тяжело дышать.

— Мам, там целая галерея. И фотографии столетней давности.

Резко сажусь на кровати.

— Господи, — прикладываю руку к груди и тру, потому что болезненный спазм сдавливает грудную клетку. — Зачем ты вообще туда полезла?

Эми подползает ближе и садится рядом, прижимается плечом к моему плечу.

— Папа попросил заказать еду, ну я и воспользовалась.

— Вдруг там интимные фотографии Инессы!

— Я тебя умоляю! Я что, бабских задниц не видела?! — фыркает дочь.

Перевариваю ее слова.

Не могу поверить в то, что слышу.

— Может, это фото с приемов?

Я не веду соцсетей, но иногда меня фотографируют для статей, в которых рассказывают о галерее.

— Нет. Там фото с вашей свадьбы. И позже. Там, где ты беременная мной. Их очень много. Еще фотки с семейных вечеров, где нет фотографов. Мам, их там так много…

Закрываю горящее лицо руками. В голове всплывают слова Инессы, которые я случайно услышала в туалете:

— А знаешь что я нашла в его телефоне? Там куча ее фотографий! Просто миллион!

Боже, это ведь про меня… Но зачем ему мои фото? Что он с ними делает? Я ничего не понимаю.

— Он любит тебя, мам, — дочь подкидывает дровишек.

Глава 21. К другому мужчине

Тамила

— Я с вами никуда не пойду! — торжественно заявляет Эми.

— Что такое? — Герман тут как тут. — Снова голова болит, да? Тебе плохо?

Титов почему-то трогает лоб дочери, как будто она заболела простудой, а не получила сотрясение мозга.

— Ничего у меня не болит! Я просто хочу поваляться дома, посмотреть новую дораму.

Эмилия выпутывается из рук своего отца, ложится на диван в гостиной и демонстративно включает телевизор.

— А вы давайте, идите! Нечего киснуть вместе со мной дома. Мам, ты ведь не была в Париже, да?

— Была, но недолго, — отвечаю, стоя практически в дверях.

Еще утром у Эмилии все было хорошо и она собиралась выйти на прогулку вместе с нами, но потом все резко переменилось. Знаю я, почему она это делает.

— Может, все-таки врача? — непонимающе спрашивает Герман.

— Не надо, — отмахивается дочь. — Смотри, тебя мама ждет!

Отсиживаться в гостинице, когда все утро планировали прогулку по городу, — глупо. В конце концов, мы с Титовым взрослые люди и можем провести вместе несколько часов.

Он открывает мне дверь номера, и я выхожу, стараясь не задеть Германа.

— Звони, если что-то случится! — бросает он напоследок.

— Ничего не случится! — Эми даже не смотрит на нас, лишь машет рукой в пустоту и открывает пачку чипсов.

Приедем домой — проведу с дочерью беседу.

То, что она вбила себе в голову — бред. Ее отец не любит меня, нет никакой придуманной ею одержимости. Мало ли зачем он сфотографировал меня, в этом нет ничего противозаконного.

— Что там у нас первым по плану? — спрашиваю Германа.

— Музей Орсе. Но если хочешь, можем переиграть.

— Нет, не можем, — выпаливаю поспешно и поднимаю взгляд на бывшего мужа. — Мы с тобой, Титов, вместе уже ничего не можем.

Разворачиваюсь и хвостом прохожусь по лицу Германа, тот только улыбается мне вслед.

В музее много людей. Хотя где в Париже их мало?

В каких-то залах не протолкнуться, где-то людей поменьше.

— Мой любимый Ван Гог, — говорит Герман, застывая у «Звездной ночи над Роной». — Но больше всего я люблю «Звездную ночь». Жаль, что она в Нью-Йорке.

Тихонько смеюсь.

— Что? — он оскорбляется.

— Ван Гог прекрасен, а ты, Титов, никогда не разбирался в искусстве.

— Эй! Я думал, у меня все получается идеально. Где я прокололся?

Отходим от картины, и я присаживаюсь на банкетку, оглядываю зал.

— Тебя всегда привлекали попсовые вещи. То, что интересно большинству. Обернись, посмотри, где основная масса людей.

Герман вертит головой.

Везде есть люди, но возле Ван Гога такая толпа, что к картинам не пробраться.