Дарья Золотова – Ночь между июлем и августом (страница 21)
И совсем уж непонятно, почему всё кончается тем, что они сидят вместе на диване, каждый с открытым приложением в телефоне, и подглядывают друг другу в экраны.
«Выбираю достойного мужчину с целью создания семьи. Да, в этом приложении: важно соблюдение половой конституции».
— Ну хоть какая-то конституция ещё соблюдается у нас, — фыркает она. — Половая. А вот посмотри, что у меня.
Тима читает в профиле, от чьего владельца видна только вздувшаяся от мускулов, как щека от флюса, рука:
«Пишите, девчонки! Не стесняйтесь, не обижу!»
— Счастье-то какое, — бормочет она. — А мог бы и по хлебальнику… Или вот ещё такое счастье предлагается: «Мне сорок восемь, тебе как минимум на двадцать пять меньше. Адекватный, вкусный. Люблю послушных девочек». Господи, ужас какой, надеюсь, ни одна двадцатитрёхлетняя не пострадала.
Тима слушает её комментарии, хмыкает, но сам молчит — неожиданно уютно вот так сидеть, как пара пенсионеров: «Эх, Петрович, что ж на свете-то деицца…» А Петрович в полудрёме — угу, угу.
«Ты: готов терпеть любую боль.
Я: твоя богиня класса Люкс.
Хочу на богатое свидание».
— Зачем ты её лайкаешь? — говорит она. — Поощряешь поставщиков кринжа?
— Привык, — говорит Тима. — Пусть порадуется.
— Дай мне, — говорит она вдруг, — телегу свою, а то не буду же я тебе в приложении писать опять, это как-то дебильно было бы.
— А зачем тебе вообще мне писать?
Она моргает, очень медленно.
— Ну типа, не знаю, списываться. Как ты устроился там, как дела. Про игры, про аниме.
— Про Сартра ещё, скажи, — фыркает Тима.
Она прячет взгляд под веки, молчит.
— Ну смотри, — говорит Тима и мусолит в ладони карты. — У тебя была вот определённая цель, потребность. У меня — тоже. Мы их друг другу удовлетворить не можем, соответственно, дальнейшее общение является нецелесообразным.
— Люди же не функции, не инструменты, — говорит она. — Мы могли бы дружить, например.
— Круг общения, — говорит Тима, — бесконечно расширять невозможно. У меня свои друзья есть, у тебя, думаю, тоже. Как и куда мы друг друга-то втиснем?
— Могли бы онлайн вместе играть, — говорит она беспомощно, точно не совсем понимает, о чём он.
— Мне есть с кем играть. Что ты думаешь — я друзей в приложении для секса искал? Друзей у меня как говна. Ты вон с тем играй, с которым аниме смотрела, пока он тоже не уехал куда-нибудь.
Она молча отворачивается, начинает почему-то раздеваться: Тима, обернувшись, видит кусок плеча с лифчиковой лямочкой посредине. Потом она скидывает брюки, Тима видит розовое мясо её ног и узкую щёлку воздуха меж ляжек.
— Ну, что пялишься? — устало говорит она, полуповернув к нему голову. — Пижамы-то у меня нет. Неужели, ты думаешь, я буду спать в одежде?
— Я будильник ставлю на девять, — говорит Тима, отворачивается и стелет себе на кресле.
Тима просыпается ещё в темноте и не сразу понимает, что проснулся, — под веками так же темно, как и за пределами век, и слышится тонкое, точно струйка воды, пение то звоном от стен, то шипением в ушах. Он старается разглядеть хоть что-то, старается расслышать слова.
— Ми-илая моя-я, — разбирает он наконец отдалённо, складывая смыслы из слогов, — взя-ял бы я-я тебя-я… Но та-ам, в краю далё-ёком есть у меня-я сестра-а!..
Он продолжает вслушиваться и разбирает, что льётся в самом деле не только голос, но и вода, пожурчивают струи из крана. Что она там делает такое, на его кухне? Но он не встаёт, а лежит и слушает, тщетно пытаясь ощутить хоть малое подобие уюта.
— Миленький ты мо-ой, возьми-и меня с собой, и там, в краю далё-ёком, буду тебе чужой, — доносится до него, захлёбываясь в воде и вновь выныривая. — Ми-илая моя-я, взял бы я тебя-я, но там, в краю далё-ёком, чужая мне не нуж-на!
На последней фразе её хилый голосок поднабирает мощи, твердеет — и тут же рассыпается брызгами всхлипов.
Она плачет, вода течёт. Вода течёт сильнее, потом — ещё сильнее. Тиме становится так неловко, что он отворачивается к стене, затыкает ухо краем подушки и пытается заполнить весь свой слух сопением.
Они снова за столом, друг напротив друга. Тима допивает кофе, она — уже выпила, гоняет ложку по пустому стакану. Тима привстаёт с чашкой в руке, хочет идти к мойке.
— Не надо, — говорит она. — Я помою. Я вообще у тебя всю кухню помыла, ты заметил?
— Зачем? — говорит Тима. — Я уезжаю же.
— А тебе не стыдно перед теми, кто будет разбирать твои залежи говна? — И вдруг наносит совсем уж подлый удар. — А ещё удивляешься, почему у тебя нет секса.
— А ещё удивляешься, почему у тебя нет парня, — бурчит Тима, сам наспех споласкивает чашку, подчёркнуто плохо. — Душнила.
Они в метро, посреди людских потоков — у Тимы два чемодана и гигантский, в пол-Тимы ростом, рюкзак оттягивает плечи. У неё — сумочка. Помада размазалась за края губного контура, попала на зубы, залезла в щербинку. Тима смотрит на неё и не знает, что ей сказать, да и нужно ли что-то.
Милая моя, взял бы я тебя…
— Как тебя зовут? — спрашивает она вдруг, глядит — прямо, но куда-то над его глазами.
…но там, в краю далёком, чужая мне не нужна. Тима так удивлён, что мысленно попёрхивается песенкой.
— Просто, — поясняет она, — там же нет имён, а вчера мы не познакомились как-то…
— Ну Тима, — говорит Тима.
— Я Лера, — говорит она и, не прощаясь, шагает в подъехавший поезд. Это, видимо, и было — её прощание. Тима смотрит, как теряется её спина в чёрной куртке среди десятков таких же чёрных спин, перемешивается людская каша.
Он дожидается своего поезда — ему в другую сторону, — едет и думает: а как же звали ту девочку с олимпиады, не Лера ли? Дурацкая мысль, да и откуда ему было знать тогда. А если бы он, мелкий, тогда подошёл к ней и… Может, не бродили бы они по приложениям, пытаясь найти то, не знаю что?
Тима заходит в приложение и удаляет диалог с ней. Потом заходит в ленту, смотрит в изгибы губ, вырезы блузок, чёрную пустоту анкет без фотографий. Лайкает всех, всех, всех.
В праздник, после работы
Обон (яп. お盆), или Бон (яп. 盆), — японский трёхдневный праздник поминовения усопших. Согласно традиции считается, что в это время года души усопших возвращаются к живым и посещают своих родных. <…> Несмотря на то что Обон не является государственным праздником, многие компании закрывают свои офисы на эти три дня, и работники возвращаются в свой родной дом…
— Ты когда-нибудь видела призрака?
На этот вопрос Хироко отреагировала столь же невыразительно, как если бы муж спросил её, что сегодня на ужин.
— Говорят, они приходят на Обон.
— Это не ответ.
Хироко склонила гладко причёсанную голову к правому плечу.
— Я сказала — «говорят».
Из этих слов Сайто мог сделать только следующий вывод: нет, не видела.
Какая-то часть его ждала, что жена сейчас примется расспрашивать, чем же было вызвано столь странное любопытство с его стороны. Неужели он… Но Хироко молчала, помешивая лапшу, уже начавшую утрачивать свою природную хрусткую хрупкость, с сосредоточенностью шеф-повара из хорошего ресторана, а не домохозяйки.
Когда Сайто встретил Хироко тринадцать лет назад, у неё была кожа исключительной белизны, как у красавиц со старинных гравюр, и нежные руки с длинными пальцами. Теперь фарфор её кожи пошёл от времени трещинками-морщинками, а пальцы огрубели от постоянной возни с водой и казались куда короче, потому что ногти она стригла под корень. И всё-таки лицо у неё было почти прежнее и выражение лица — совершенно то же, таинственно-отстранённое, как бы говорящее «я кое-что знаю, но тебе не скажу», — тогда, в начале знакомства, это привлекало, как любая загадка, но уже через несколько месяцев в браке начало раздражать. Намёки и недоговорки под стать невесте, а не жене, и Сайто казалось иногда, что её молчание незримым третьим сидит с ними за одним столом и отделяет их тела друг от друга в постели.
Потому и он ничего не стал говорить ей — а рассказать хотелось. Сегодня, в канун первого дня Обона, Сайто впервые в жизни увидел призрака.
Более всего поражало, впрочем, не само это, а два определённых обстоятельства. Во-первых, это был призрак его матери. Во-вторых, мать его была жива.
Сайто знал это доподлинно, поскольку как раз беседовал с ней по телефону, когда, едва войдя в дом, увидел её фигуру парящей под потолком. Парила она по необходимости, ибо, как и у любого призрака, у неё не было ног.
— …так ты не приедешь? — спросил голос матери у него в ухе. Губы на неподвижном лице призрака оставались неподвижны.
— Прости, мам. Нам опять не дают выходных на Обон, — чужим голосом выговорил Сайто, не сводя с призрака глаз. Потом он моргнул и прижмурился на некоторое время. Призрак продолжал быть. — Я уже дома, перезвоню.
Он медленно отвёл руку с телефоном от виска, по- прежнему приклеенный к призраку взглядом.
— Неудачник, — потусторонне-протяжным голосом сказал призрак. — Ты плохой сын. И к тому же неудачник.
Сайто не знал, что принято делать, когда к тебе обращается призрак, не говоря уж о тех случаях, когда он прямо тебя оскорбляет. Потому он просто застыл, надеясь, что видение исчезнет, не получив желаемого отклика, подобно бездомному попрошайке или бродячей собаке.